Карнавал по-бразильски для Марины.

Глава 1.

Глава 1.

Карнавал? Спасибо, я постою с краю

Марина Петровна не любила зеркала. Не потому, что стареет — стареют все, даже ламинированные шкафы. А потому, что зеркало слишком честное, как невоспитанный соседский мальчишка: «Тётя Мари-на, а у вас тут морщина!» Да что ты говоришь, сынок, так и запишем — «морщина», а то я думала, молния.

Утро началось с героизма — Марина пыталась влезть в платье, которое «ещё прошлым летом было как влитое». Прошлым летом, очевидно, она вливалась под другим углом. Платье сопротивлялось, как демократия в плохой стране, — скрипело, обижалось и сдавало позиции только после обещания: «в самолёте расстегну». Платье вздохнуло и согласилось. Женщины, к слову, ничем не отличаются от платьев: спроси мягко — и пойдут навстречу, дай боже.

— Тоня! — взревела Марина в коридор, не обнаружив там модного чемодана на колёсиках, купленного по акции и оплаканного всей семьёй. — Где мой чемодан? Не тот, китайский, который пахнет пластиком и чужими мечтами, а мой, серый, родной, с наклейкой «Не кантовать!». Я им, как грузчик, гордилась, между прочим!

— Мааам, — из кухни ответил Андрей, сын, с той усталой нежностью, которая была придумана для женщин за пятьдесят. — Твой чемодан там, где ты его оставила: в кладовке за пылесосом, в обнимку с шубой. Шуба, кстати, тоже плачет. Ты её три года не выгуливала.

— Шуба — умная женщина, — отрезала Марина. — Она знает, когда вот это всё не к месту.

«Вот это всё» означало: отпуск, жара, Бразилия, самба и подруга Алла, которая с маниакальной настойчивостью убеждала её «увидеть мир, пока ноги ходят». Ноги у Марины ходили прекрасно — по рынку, по даче, по поликлинике. Где надо — там ходят. Но Алле хотелось карнавала, и Алла — существо стойкое, как берёза в мороз. Она прислала путёвку, скинувшись с Андреем и Натальей (невесткой), и сопроводила всё запиской: «Мариночка, это подарок на юбилей. Не спорь. Возвращайся счастливой или хотя бы загорелой. И да — привези мне перья!»

— Перья, — передразнила Марина, боком протискивая чемодан в узкий коридор — шкафы атаковали, дверь обижалась, кота не было. Кот ушёл к соседям три года назад и оттуда посылал открытки через ободранную сетку на окно: «Я жив, не скучайте». — Еще б попросила хвост павлина в чемодан засунуть. Перья… Это тебе не лук саперави, он хотя бы в салат идёт.

— Мама, — Андрей появился на пороге кухни с кружкой кофе, — только не ругайся в аэропорту, ладно? Там люди. И полиция. И камеры.

— Я интеллигентная женщина, — Марина с достоинством подняла подбородок. — Ругаться я умею тихо. Чтоб даже камеры краснели.

Невестка Наталья появилась следом — аккуратная, как новый чек из налоговой: волосы в гладкой косе, на губах серьёзная улыбка, в руках — пакет с документами. С Натальей Марина держала хрупкий мир, как хрустальную вазу — близко к сердцу и с постоянной готовностью отнять. Невестка старалась, Марина это видела. Но в характере у Натальи было «слишком»: слишком вежливая, слишком правильная, слишком улыбается, когда лучше молчать.

— Марина Петровна, — сказала Наталья, — я сложила вам билеты, страховку, ваучер и распечатку на гостиницу. И… — она замялась, — купила вам вот эту маску. На удачу.

Она достала из пакета маску — тонкую, черную, с золотым ободком и перьями цвета зелёного чая. Маска была смешная и красивая одновременно, как актёр, который умеет плакать глазами. Марина фыркнула.

— Спасибо, Ната. Хоть кто-то верит, что на удачу можно повесить резинку. — Марина примерила маску к лицу и тут же сняла. — Я еду, между прочим, не на охоту за фазанами, а в аэропорт Шереметьево. Там удача — это чтобы багаж приняли без досмотра нижнего белья.

— Мама, — Андрей протянул ей кофе, — серьёзно. Вдох — выдох. Ты заслужила отдых.

— Заслужила я маленькую дачу с верандой, — Марина взяла кружку и с удовольствием сделала глоток. — А не это вот всё, где жарко, потно и все танцуют. В моём возрасте танцы — это когда ты дотянулась до полки сверху и осталась жива.

Она не любила себя жалеть. У неё была крепкая спина и привычка «держать удар». Муж ушёл лет пятнадцать назад «к тишине» — так он объяснил, собрав два пакета, три свитера и паспорт. Никто не умер: Марина выжила, сын вырос, карьеру она построила — начальник отдела снабжения на крупном складе. Снабжение — это власть особого типа: и ты никому не должен, и все тебе должны. На работе её боялись и уважали. Дома — просто уважали. Иногда боялись, но в рамках разумного.

«Пятидесятидвухлетняя баба, — подумала она, прижимая к груди мешочек с паспортом и страховкой, — летит в Бразилию. Чтобы посмотреть, как молодые трясут попами». Картина мира, конечно, годилась в стенгазету психотерапевта. Но Марина умела держать лицо при любой стенгазете.

---

Аэропорт встретил её запахом кофе, перемешанным с духами и чужими судьбами. Катящиеся чемоданы звучали как дождь по железной крыше — ровно, настойчиво. Табло гудело: «выход А3», «посадка завершена», «рейс задержан». Люди шарашились по квадратам пола, как фигурки в настольной игре, — каждому вдруг очень надо именно туда, где он уже опоздал.

— Руки в стороны, — попросила женщина на досмотре.

— Дышать тоже прекратить? — вежливо уточнила Марина и улыбнулась ровно наполовину. Юмор эконом-класса.

Женщина на досмотре — усталая, но не злая — оценила. Дышать запретила не всерьёз. Рентген пропел свою скучную песню. Чемодан, кстати, выдержал испытание, хотя на весах высветилось предательское «23,9». Норма — двадцать три. Девять десятых килограмма — это, на минуточку, двести граммов гордости и семьсот — памперсов счастья. Марина вздохнула внутрь себя и начала актёрскую пьесу:

— Девочка моя, — сказала она сотруднице с весами, — вы женщина? Женщина. Значит, вы понимаете, что из двадцати трёх килограммов половина — это нижнее бельё. Вторую половину я беру с собой, потому что у вас тут климат суровый: то замёрзнешь, то вспотеешь, то заплачешь. И где мне, бедной, хранить слёзы, если не в платках? А платки весят, между прочим.