Карнавал по-бразильски для Марины.

Глава 4.

Глава 4.

Торг до касаний

Утро началось с запаха жареной кукурузы и планов, которые шуршали в голове, как новая бумага. Я проснулась до солнца — не потому что «правильная», а потому что организм решил: «раз ты всерьёз, давай по-взрослому». Колени бодры, спина не ругается, голод как метроном. Нормально, работаем.

— Жужу, — сказала я, затягивая верёвку на талии, — сегодня идём в арраяль и дальше к городским лавкам. Мне нужно: ткань поплотнее, ещё иглы, хорошая нитка — не эта, что рвётся от взгляда, краска, если повезёт — синий или изумруд. Еда — соль, сушёная рыба, фасоль. И ведро… настоящее, а не вот это, что стыдно называть ведром. И — да — мыло, бруска два. Тико — с нами, но глаза держит шире рынка.

— Есть! — изобразил честь Тико и подмигнул, как человек, которого назначили начальником по тасканию.

Дорога от нашей лачуги к арраялю шла через полоску низкой травы, где куры клевали по очереди, строго соблюдая какой-то свой, куриный Уголовный кодекс. Девчонки на колодце болтали так, что ведро забывало наполниться. Мужики плели сети, и узлы у них выходили аккуратнее, чем у многих женщин — пусть бабки потом спорят. Над всем уже лежало то самое тропическое «сейчас будет жарко, держитесь».

— Сеньорита Маритана! — успела крикнуть тётя Нена, заметив меня через дворы. — Вечером — репетиция. Я хочу твой «точный шаг». И не вздумай сбежать на рынок навсегда.

— На репетицию приду, — ответила я. — Я женщина серьёзная: сказала — сделала. Но сначала — снабжение. Без снабжения ваша музыка звучит тише.

Нена хмыкнула — оценила. Всё-таки у неё слух тоньше, чем у барабанщика.

---

Арраяльный торг — это маленькая опера без дирижёра. Сначала все входят, примеряются голосами, затем вступают солисты: продавцы соли, рыбы, муки; хор подпевает — дети, собаки, воробьи. Запах — как всегда: пот, дым, жареные бананы, сахарный сок (гарапа), немного гари от углей, которыми греют «пунш для бедных». Под ногами — пыль, но сегодня в ней есть достоинство: я иду в неё по собственному плану.

Первая лавка — ткань. Не «шёлка из Лиссабона», а местное — плотное, небелёное. У хозяина лицо как сушёный инжир, взгляд — как иголка.

— Сеньорита, — тянет он, — ткань как облако. Берите рулон — на весь костюм и на подклад.

— На облако я ещё не заглядывалась, — не моргаю. — Мне кус три локтя. И чтобы не ползло. И нитку — льняную, два мотка.

— Два мотка? — хозяин делает вид, что ему стало худо. — Это как два мужа — много.

— В семье, где мужчину можно заменить мотком, — говорю, — не плачут. Сколько?

Мы торгуемся. Я не повышаю голос, но повышаю бровь. Он сбрасывает цену на монету, я говорю «ещё пол-луны», он машет руками — «да ты меня разоришь». В итоге — минус одна монета, плюс кус ткани, две приличные катушки и благодарность моим советским навыкам «сбить поставщика с коня и оставить ему седло». Жужу глотает смех ладонью.

Вторая лавка — рыба. Сушёная, солёная, вязанками. Старик-рыбак, которого я видела вчера, подмигивает: «для вас — без головы». Я киваю: «мы договорные». Беру связку мелкой — на суп. И — фасоль у соседки по ряду, крупная, пёстрая. Фасоль — это как кредиты: если правильно сварить, протянет сезон.

Третья лавка — мелочи. Там лежит всё: от иголок до крючков, от пуговиц до скоб, от разноцветных ниток до лоскутов, которые видели больше праздников, чем священник. Продавец — парень с улыбкой, в которой слишком много солнца — опасно для кожи.

— Красотке — даром, — пытается он, протягивая дешёвую бижутерию.

— Красотка даром не ходит, — отвечаю, отодвигая блестящее. — Мне — иглы, крючок помельче и… покажи-ка, что у тебя с зелёной краской. Не для дерева, для ткани.

— Для ткани? — паренёк чеснокнул затылок. — У нас — индиго в порошке… но это… сначала в щёлок, потом в муравьиный…

— Порошок давай, про щёлок я сама знаю, — отрезаю. — И уксус давай ещё. Ты тот, что кислый.

— У нас весь кислый, — радостно сообщает он. — А вы… куда такая? На парад? Вы ведь Маритана?

— Она, — вставляет Жужу гордо.

— А-а-а, — у парня глаза в монету. — Та, что Нена вчера хвалила. Тогда — держите краску бесплатно, когда победите — вернёте!

— Когда победим — я принесу тебе рыбу. Чтобы ты понял, что обещания — это еда, — смеюсь. Парень краснеет. В любимцах женщин часто живут мальчики.

Четвёртая точка — ведро. Вот здесь началась война. Железные ведра — сокровища. Деревянные — течь, как сплетни. Я трогаю, стучу, нюхаю. Хозяин — коротышка с руками-щипцами — объявляет цену, как будто продаёт не ведро, а кусок неба.

— Я вижу шов, — говорю. — Он не держит. Вода сбежит, как ваши тайные мысли.

— Держит! — уверяет.

— Давайте проверим. — И мы проверяем. Шов, разумеется, «слегка плачет». Я молча поворачиваю к нему ведро — «глянь». Он ворчит, опускает цену на четверть.

— Половина, — отвечаю.

— Сеньорита, — он стонет, — да я не барыга с порта, я человек чести!

— Человек чести не продаёт ведра, которые плачут, — улыбаюсь. — Половина, и я куплю у тебя ещё крышку к котлу. Сегодня и завтра.

Мы встречаемся взглядами. Он видит во мне того, кто не уйдёт. Я — того, кто будет жить дальше, даже если продаст мне ведро дороже. В итоге — почти половина, новое ведро, крышка. Я вешаю его на руку, как сумочку. Жужу сияет.

— Сеньорита — огонь, — шепчет она.

— Сеньорита — опыт, — поправляю.

Мы уже собирались уходить, когда он появился.

Не «вошёл» — появился. Как если бы у площади было представление о том, как должен входить мужчина в сцену — и оно реализовалось. Высокий, плечи широкие, волосы тёмные, собранные на затылке в ленивый узел. Лицо не бритое, но не «заросшее», подбородок упрямый, рот умеет улыбаться без разрешения. Рубаха — белая, простая, но чистая и гладкая. Брюки — тёмные, сапоги начищены. Сумка через плечо — старый добрый «дорожный», у людей издалека. Глаза… вот глаза не «местные»: холодный серый с тёплым ободком. Не португалец, не мулат. И не индейский. Я, по старой памяти, вывожу внутреннюю табличку «паспорт спросить?»