Карта обратного пути

Глава 12

Дорога до Мышкина вилась серой лентой через леса, которые выглядели так, словно их нарисовали углем на мокрой бумаге. Деревья стояли неестественно тихо — ни ветерка, ни шороха листвы, но ветви клонились к асфальту, образуя живой туннель над их головами.
Лев вел машину на автопилоте. Его мозг, обычно работающий как суперкомпьютер, сейчас напоминал зависший браузер с сотней открытых вкладок. «Мальчик. Тень. Хранитель света. Игнат Ильич. Что за бред? Гипотеза: я сплю. Гипотеза: меня накачали наркотиками. Гипотеза: у меня нервный срыв».
Все гипотезы были логичными, удобными и… неправильными. Он чувствовал это кожей. Той самой, по которой бежали мурашки каждый раз, когда он смотрел на дрожащую стрелку компаса.
— Ты слишком громко думаешь, — сказала Кира. Она сидела, поджав ноги, и крутила в руках детский дневник. Не открывала — просто гладила потертую обложку, словно это был раненый зверек.
— Я анализирую ситуацию, — буркнул Лев. — Пытаюсь найти логическое объяснение происходящему.
— А если его нет? — тихо спросила она. — Если некоторые вещи просто… есть? Без объяснений?
— Всему есть объяснение. Просто иногда у нас не хватает данных.
— Или смелости принять правду, — возразила Кира.
Лев хотел ответить, но тут магнитола издала противный скрежещущий звук. Кассета, которая застряла там еще у озера, вдруг ожила. Механизм щелкнул, переворачивая пленку.
— Сторона Б, — прочитала Кира на экране.
— Выключи, — быстро сказал Лев. — Я не хочу это слушать.
— Поздно, — Кира потянулась к регулятору, но не чтобы выключить, а чтобы сделать громче. — «Ласточка» хочет, чтобы ты услышал.
Из динамиков, сквозь шипение старой пленки, пробился звук. Сначала шум дождя — того самого, что барабанил по крыше гаража, где они встретились. А потом голоса.
— Деда, а почему мы едем ночью? — детский голос, тонкий, испуганный, но любопытный.
Лев резко нажал на тормоз. «Ласточка» встала посреди пустой дороги. Этот голос… он знал его. Не потому что слышал раньше, а потому что чувствовал вибрацию в собственном горле.
— Потому что днем опасно, Лёвушка, — ответил второй голос. Глубокий, с хрипотцой. Голос деда Афанасия. — Нельзя, чтобы они тебя нашли. Ты светлый мальчик. А они свет не любят.
— Кто такие «они»? — спросил ребенок.
— Те, кто хочет, чтобы все было серо и правильно. Чтобы никто не мечтал, не верил в чудеса. Они боятся таких, как ты.
Лев сжал руль до белых костяшек. Память начинала возвращаться — не картинками, а ощущениями. Запах дедовского табака. Тепло его большой руки. Чувство защищенности в кабине грузовика.
— А мама с папой? — продолжал детский голос. — Они знают, что мы едем?
Долгая пауза. Только шуршание дворников и шум мотора.
— Они… заняты, Лёва. У них важные дела. Взрослые дела. Им некогда заниматься сказками. А нам с тобой — до сказок. Мы едем в особое место. Там можно спрятать твой страх.
— В банку? Как варенье?
— Можно и в банку. А можно в дневник. Напишешь — и страх выйдет из тебя на бумагу. А бумагу можно сжечь.
Кира посмотрела на дневник в своих руках. На обложке детским почерком было выведено: «Лёва С.»
— Это твой дневник, — прошептала она.
Лев не ответил. Он слушал запись, и с каждым словом в его памяти всплывали новые фрагменты. Ночная дорога. Фары встречных машин. Дед за рулем старого грузовика, он сам — семилетний, испуганный — на пассажирском сиденье.
На пленке мальчик начал тихо напевать: «Мы едем, едем, едем в далекие края…» Голос дрожал, фальшивил, но в нем была такая трогательная храбрость, что у Льва перехватило дыхание.
А потом песня оборвалась. Раздался резкий визг тормозов, крик деда: «Держись!», грохот металла — и запись оборвалась белым шумом.
Лев выскочил из машины, согнулся пополам. Его тошнило. Руки тряслись так сильно, что он не мог их контролировать. Память возвращалась не плавно, а ударами, как кувалдой по голове.
Авария. Он помнил аварию.
Встречная фура, ослепившая дедов грузовик. Удар. Переворот. Темнота. А потом — больница, врачи, родители с заплаканными лицами. И пустота в голове. Провал там, где должны были быть воспоминания о поездке.
— Лев! — Кира оказалась рядом, обняла его за плечи. — Дыши. Медленно дыши.
— Я помню, — хрипел он. — Боже, я помню. Мы разбились. Дед… дед умер?
— Нет, — мягко сказала Кира. — Он спас тебя. Вытащил из машины. Но ты был в шоке. Врачи сказали — травматическая амнезия. Ты забыл все, что было связано с аварией.
— Откуда ты знаешь?
— Я не знаю. Я чувствую. Иногда душа помнит то, что разум забыл.
Лев выпрямился, вытер лицо рукавом. Дрожь постепенно проходила, но внутри все еще было пусто и страшно.
— Значит, этот мальчик в Мышкине… — начал он.
— Это ты, — кивнула Кира. — Та часть тебя, которая осталась там, в моменте аварии. Которая не смогла двигаться дальше.
— Это бред, — слабо возразил Лев. — Люди не раскалываются на части.
— А ты уверен? — Кира посмотрела на него серьезно. — Ты же сам говорил — после аварии ты изменился. Стал другим. Более закрытым, рациональным. Что если тогда ты не просто забыл прошлое, а оставил его там, в Мышкине?
Лев молчал. Он вспоминал себя до аварии — живого, любопытного мальчишку, который верил в сказки и не боялся мечтать. И себя после — серьезного, замкнутого подростка, который доверял только фактам.
— Мне было семь, — сказал он тихо. — После аварии я стал… взрослым. Слишком взрослым для своих лет.
— Потому что взрослая часть тебя осталась здесь, а детская — там, — Кира взяла его за руку. — Но теперь мы можем это исправить.
Они вернулись в машину. «Ласточка» завелась сразу, словно ждала их решения. Лев включил передачу, и они поехали дальше — к Мышкину, к встрече с прошлым, которое отказывалось оставаться прошлым.
— Лев, — сказала Кира, когда впереди показались огни города. — Что бы ты ни увидел там… помни: ты не тот семилетний мальчик. Ты взрослый мужчина, который прошел свой путь. Не дай прошлому поглотить тебя.
— А если я не смогу? — спросил он. — Что если увижу его и… сломаюсь?
— Тогда я тебя соберу, — просто ответила Кира. — По кусочкам, если понадобится.
Лев посмотрел на нее и впервые за долгое время почувствовал, что не один. Что рядом есть человек, который не убежит, когда станет страшно.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что веришь в меня больше, чем я сам.
Впереди, в тумане, проступали очертания Мышкина. Города, где время течет по-другому, а потерянные вещи ждут своих хозяев. Города, где семилетний Лёва уже двадцать лет писал в дневнике историю, которую взрослый Лев забыл.
— Готов? — спросила Кира.
— Нет, — честно ответил Лев. — Но поехали.