«кашмир»: рок-хиты 70х-00х (и не только)

2.2.

— Перед тем как пришла рогатая чума и хорошенько меня отделала, я кое-что обнаружил, — Эрик делает паузу и машинально кладет ладонь на грудь.

И у него тоже… – с тоской заключает Фанни, внимательно разглядывая новенького. В отличие от остальных он выглядит абсолютно обычно. Будто случайно заглянул в гости оттуда. Из мира, где подростки со временем становятся старше, создают семью и спокойно умирают во сне, когда время, как вода, окончательно истончает их плоть.

Русые взлохмаченные волосы подрагивают от каждого слова. Ясные зеленые глаза смотрят прямо и живо. Кажется, Эрик не боится того, о чем говорит. Только Фанни видит, как порой дрожит его большой подбородок. Замечает на себе его быстрый тревожный взгляд, который тут же ныряет в отсветы костра, не решаясь задержаться.

Билли со вздохом бросает несколько веток в костер, расталкивая угли. Эрик замолкает и гипнотизирует взглядом его обнаженную грудь. Наконец он увидел темную зияющую рану. Старое сухое дупло.

— У тебя… — наконец произносит он, тыча пальцем в Билли, — у вас у всех так?

Эрик окидывает взглядом четверку. В глазах ужас, вопрос и догадка. То, что он с трудом понимает, совершенно ему не нравится, вызывает гнев и смятение. Патрик присаживается рядом и стянув к низу ворот черной футболки с алым знаком анархии, поворачивается к Эрику. Юноша смотрит на обнаженный участок накаченной татуированной груди и видит то, что есть у него самого. Черная метка. Итоговая черта. Сальдо баланса смерти и жизни.

— Не бери в голову, — вмешивается Стью, криво улыбаясь, — у Патрика есть нездоровая любовь к эксгибиционизму. Нравится ему татуировками хвастаться.

Так Стью пытается разрядить обстановку, избавиться от навязчивого фантома, от преследующего его дежавю. Он смотрит не на Эрика, а на самого себя какое-то время назад. В этом месте нет часов, и солнце ведет себя странно. Сложно сказать, сколько Стью здесь торчит – месяц или век. По его субъективным прикидкам лет пять. Но сколько бы ни прошло времени, первый день здесь он помнит отлично. Помнит так ясно, будто проживает его сейчас. Отчасти так и есть. Эрик вынуждает чувствовать все это снова. Непонимание, злость, страх, отчаяние. Рана под футболкой зудит, напоминает о себе, и Стью приходится прикладывать усилия, чтобы ее не коснуться. Его ладони покоятся на коленях – это только внешне. На самом деле они напряжены, как струны.

— Мы не нашли при тебе тканевого мешка, — переводит тему Патрик и возвращает воротнику нормальное положение.

Подтрунивания Стью он игнорирует, как и хмурый взгляд Билли. В другой раз ответил бы что-то резкое, но не сегодня. Он слишком устал и еще ему жалко новенького. Он тоже был на его месте. И Фанни – малышка Фанни-Банни – черт возьми, где бы он был, если бы не она? Патрик хотел сделать для Эрика то же, что сделала для него Фанни. Когда-то давно.

Несколько секунд Эрик обдумывает вопрос, пытаясь понять, о чем идет речь, и когда до него наконец-то доходит, он, поежившись, отвечает:

— Мешок говорил со мной, и я его выбросил.

Над костром повисает тишина. Все четверо переглядываются, исключая из немного диалога Эрика. Он смотрит на всех по очереди, пытаясь понять по их лицам, что сделал не так, и растерянно ждет того, что будет дальше. Чем дольше четверо молчат, тем неуютнее себя чувствует Эрик. Тепло костра теперь напоминает дыхание человекобуйвола, а юные спасители кажутся палачами.

— Может, скажете, в чем дело? — наконец произносит он, стараясь не придавать значения тому, как трусливо надломился голос в середине фразы.

— Мы вернемся и поищем, — говорит Фанни и испытующе смотрит на Патрика.

— Опять на топь? — стонет Билли и опасливо поглядывает на Стью. Пару часов назад он чуть не потерял друга, и теперь ненавидел и боялся топь еще сильнее, чем прежде.

— Я не пойду, — отрезает Стью. — У меня еще штаны не обсохли, если вы понимаете, о чем я.

Патрик молчит. Его и без того тонкие губы побелели и стянулись в тонкую нить.

— А если мешок у Рогатого? — бросает он. И его фраза, как жидкость для розжига, поднимает целое пламя возмущения.

Ребята, перебивая друг друга, о чем-то спорят. Больше всех ругается Билли. Козырек его кепки задрался. Глаза горят, как пламя костра. Когда он делает вдох, и это обстоятельство не ускользает от внимания Эрика, отверстие в груди всасывает воздух, едва заметно заставляя края раны шевелиться. Из присутствующих молчит только Фанни. И отчего-то юноша догадывается, что молчит она не потому, что ей нечего сказать, а потому что вес ее слов значительно тяжелее их голосов. И девушка ждет. Ждет нужного момента, чтобы водрузить на кричащих тяжесть своего камня.

— Я еще здесь! — вмешивается Эрик и встает, игнорируя головокружение и ужас от образа раны. — Если этот мешок, такая большая проблема, почему было не сказать об этом раньше? Где ковровая дорожка и шарики с плакатами «Здравствуй, Эрик, добро пожаловать в ад! В аду нужно беречь мешок, который чуть тебя на задушил!»?

— Потому что мы шли в полной темноте. Потому что тебя выкинуло в самую поганую точку этого поганого места. Потому что Билли чуть не провалился в болото, а Стью провалился, спасая его. Потому что мы устали и потратили последние силы, чтобы отбить тебя у Рогатого, а потом притащить сюда и обработать твои раны. Прости, что в этот раз без ковровой дорожки. — Патрик говорит сухо и спокойно, будто перечисляет пункты списка покупок в продуктовом магазине. От этого сказанное звучит хуже, чем если бы он кричал. Будничность тона возводит перечисленное в ранг повседневного, отчего волосы на загривке встают дыбом.