«кашмир»: рок-хиты 70х-00х (и не только)

2.3.

Мои шаги расползаются эхом, кажется, на мили вокруг. Знаю, что все это мне мерещится, иначе бы меня давно догнали оставшиеся спать у костра, который давно превратился в жалкий мерцающий блик далеко за спиной. Ведущая к огню тропа исчезает, стоит сделать хоть шаг.

Лагерь они почему-то разбили под открытым небом, у каждого по спальному мешку, больше напоминающему дом-переноску.

Черный у Патрика, с тканевыми нашивками и множеством карманов. Я не видел, что внутри. Но карманы выпирали так, что наверняка их содержимое окупало все, если не качеством, то количеством.

Фиолетовый у Стью, с цепочками созвездий. Наших созвездий. Не тех, что сейчас тускло освещают мой путь. На его спальном мешке тоже есть карманы, нашиты криво, но крепко. Из парочки торчали комиксы, и если это не игра света, то у него есть издания, за которые можно получить целое состояние.

У Билли мешок серый и выглядит он так, будто побывал в множестве походов. Карабины, колышки, замки, узлы веревок висят гирляндами, как на рождественской елке.

И, конечно, розовый мешок Фанни, хотя язык не повернется назвать его девчачьим. Первое, что бросилось в глаза – отблески ножей, идущих элегантной лесенкой вдоль молнии. Их размеры и рукоятки указывают на хозяйственное применение, но отчего-то я точно знаю, что с внутренней стороны спального мешка, там, где приветливо розовый цвет становится черным атласом, у Фанни есть потайной карман с ножом, который она использует точно не на кухне. Именно поэтому я не решился украсть у нее нож, хотя по всему выглядело, что спит она крепко. Я взял палку Билла. Взял, скорее, для самоуспокоения, ясно же, что против человекобуйвола она, как зубочистка против снежной лавины. Если снова увижу его оскалившуюся пасть, из которой пахнет, как из могилы, потеряю сознание и в себя уже не приду.

Мне, кстати, спального мешка не выдали. Дали пару одеял. С чем это связано, не знаю, может, спальных мешков больше нет, а может, так проходит обряд посвящения новичков. Я слишком мало был здесь, чтобы удостоиться теплого ночлега. Новичкам положено спать под тонкими в заплатках покрывалами, чувствуя под ребрами каждый камень и неровность влажной земли.

Хотя, если честно, в это я не верю, потому что компрессы, сердечно наложенные на все мои ранения, помогли: раны и царапины затянулись, а заплывший еще пару часов назад глаз, ясно видит, как днем. И то крохотное обстоятельство, что я не знаю, кто именно занимался моим лечением, позволяет предположить, что к этому приложили руку они все, а потому… Потому я чувствую что-то теплое, как будто оказался дома за семейным столом, когда мама незаметно для остальных подкладывает мне еще одну тефтельку и подмигивает. Вот так это ощущается.

Понятия не имею, почему они все так переполошились из-за дурацкого тряпичного мешочка, но, если это так важно, найду его сам. Не хочу обременять их. Не хочу действовать на нервы. Из разговоров было ясно, что их поход пошел не по плану. Пусть спят. Успею вернуться до рассвета и приготовлю им завтрак из прекрасных новостей – мешочек на месте, проблема решена.

Иду, осмотрительно проверяя пространство впереди палкой. Где-то должна начаться топь, но пока земля твердая. На севере темнеет горб леса. На западе, переливаясь и мигая, стоят аттракционы. Интересно, почему лагерь разбит не там? Издалека доносится тихая музыка и запах сладкого попкорна. Жадно вдыхаю воздух и чувствую, как начинает урчать живот. Наверно, поэтому.

Нога проваливается в глубокую яму. Оступаюсь и, едва не рухнув, чертыхаюсь. Все мои синяки возмущенно отзываются. Следы от хлестов жалобно ноют. Морщусь и приглядываюсь. Это не яма, а след. Впереди целая цепочка таких. Человекобуйвол. По внутренностям пробегает колючий холод. Тело, как чужое, сжимается в твердый комок.

— Идем вперед, чудила, — цежу сквозь зубы, не желая поддаваться страху.

Произнесенная фраза стоит в голове, медленно растворяясь и вызывая каскад воспоминаний, от которых хочется спрятаться. Нельзя сейчас размякать. Шум школьного коридора. Серый металл исписанных ругательствами шкафчиков. И Бобби. Так я говорил Бобби. Я отлично помню его лицо: щербатая улыбка, курносый нос в фейерверке веснушек, пухлые пальцы. Бобби боится клоунов и любит науку. Про Бобби я должен знать что-то еще, что-то очень важное, но малейшие попытки вспомнить вызывают головную боль. Такую же, как в лесу.

Продолжаю идти, суеверно обходя следы. Теперь в них поблескивает вода, значит, вот-вот появится топь, и мне нужно быть начеку. Ребята боятся топи. Возможно, мое незнание здешних мест и спасает меня от страха, но вряд ли спасет от беды в критический момент.

Следы человекобуйвола резко уходят вправо, и вопреки здравому смыслу я тоже поворачиваю направо. Когда цепочка следов обрывается, будто Рогатый провалился сквозь землю, мне становится не по себе. И впервые я задаюсь вопросом о том, насколько разумным был мой поступок. Ответ очевиден. Оглядываюсь по сторонам. Лес виден отчетливо. Между кривыми черными стволами мерцают звезды. Тканевый мешок где-то там. Неприятно живой и, бьюсь об заклад, взывает ко мне.

Хтыщ.

Этот звук мне знаком слишком хорошо. Человекобуйвол здесь. Он сзади. Как долго он следил за мной? Как давно вел меня по своему следу в ловушку? Я настолько напуган, что собственная самонадеянность вызывает смех. Поворачиваюсь и выставляю перед собой палку. Он кажется мне больше, чем при первой встрече. И злее. Густой пар валит из быстро двигающихся ноздрей. Толстая серьга поблескивает в сиянии пылинок-светлячков. Они опять здесь. И их очень много. Их присутствие делает происходящее неприятно отчетливым и по-рождественски волшебным.