«кашмир»: рок-хиты 70х-00х (и не только)

3) Hotel California

Ем, как могу медленно, хотя живот протестующе урчит – стараюсь оттянуть момент, когда мы, по завещанию Патрика, приступим. Кажется, ничего вкуснее я не ел, несмотря на землисто-пепельный привкус. Уверен, дело не в способе приготовления, а в том, что я нахожусь здесь. Дело в том, что ты мертвый – деликатно поправляет меня внутренний голос. Вилка падает из рук. Воровато оглядываюсь. Ребята склонились над своими мисками и жадно едят, не обращая внимания на то, что происходит вокруг.

Шероховатая поверхность миски приятно щекочет кожу. Они стругали их из дерева. Сами. На дне миски нащупываю римскую цифру пять. А эту они сделали для меня. Они не знали, кем я буду, поэтому обозначали меня номером. Однако они знали, что я буду, и от этой мысли мне становится нехорошо. Она причиняет боль, но так запросто из головы мне ее не выбросить. У этой мысли есть второе дно, и мне необходимо узнать, что в нем прячется. Я знаю, что это как-то связано с Бобби и с пятью детскими черепами, что, улыбаясь, провожали меня во тьму, но соединить разрозненные детали картины не в состоянии.

Вилка подхватывает очередную порцию пищи и обнажает дно миски. Сглатываю и кошусь на Патрика. Он ест без особого удовольствия. Брови съехались над переносицей. Я до сих пор не уверен, что мне удалось провести их вокруг пальца, поэтому в любом движении и повороте головы замечаю угрозу, которой наверняка нет. Тарелка пуста. У Билли тоже. Что ж.

— Спасибо, — благодарю всех сразу, ведь к завтраку был причастен каждый из них, — было очень вкусно.

Фанни поднимает на меня удивленный взгляд, за ней остальные. Последним это делает Стью, не желая отрываться от завтрака. Кажется, я сказал что-то не то. Лицо заливает румянец. Поочередно перевожу взгляд на каждого, надеясь ухватиться за кого-то, как за спасительную соломинку.

— Тебе. Было. Вкусно? — Паузы между словами, как провалы после землетрясения. Патрик смотрит на меня, как на психа.

Нехотя киваю. На сегодня с меня достаточно лжи. Было вкусно – пусть они это знают и смотрят на меня так, будто я виноват в гибели Кеннеди. Не моя проблема. Стью присвистывает и ныряет языком в миску, сметая остатки еды. То же он проворачивает и с вилкой. Кажется, его не волнуют приличия и мои странности. Славно. Фанни встает со своего места, и все, как по команде, отставляют миски и вилки. Девушка медленно проходит мимо сидящих и забирает посуду. Она держит передо мной вытянутую руку, но ждет не только посуду. От меня ей нужно кое-что еще:

— Тебе было вкусно по-настоящему? Или это формальная вежливость? Ты так говорил там? — там – это, значит, при жизни. Прямых формулировок они тоже избегают. По крайней мере в страхе называть вещи своими именами мы похожи.

Вопрос Фанни звучит более понятно и заставляет меня догадаться, чем вызван переполох. Я чувствую голод. И я чувствую вкус. И, кажется, второе обстоятельство – это проблема.

— Было вкусно, — наконец говорю я и тут же добавляю, уже ни в чем не уверенный, — мне хочется так думать.

Фанни кивает, но напряжение не рассеивается. Похоже, я все еще остаюсь проблемным ребенком.

— Пойдем, — говорит мне девушка. Вот и «приступим». Началось.

Встаю, оправляя джинсы и ветровку, и становлюсь на голову выше Фанни, только уверенности это мне совершенно не придает. В отличие от одежды остальных моя грязная и покрыта следами земли и запекшейся крови. Еще один штрих, противопоставляющий меня ребятам. Оглядываюсь на парней, оставшихся сидеть у костра.

— Идем вдвоем? — вопрос безобидный, но, облаченный в слова, звучит отвратительно. То ли это место так на меня действует, то ли моя неизвестно откуда взявшаяся покорность.

— Ага, — бросает Фанни через плечо, — захвати котелки.

Кладу руки на рукоятки. Уже холодные, но еще помнят объятия костра. И я тоже. Холодный и помню что-то важное. Еще бы знать, что с этим делать. Догоняю Фанни, девушка меня ждать не стала, и мимолетно осматриваюсь. При свете дня окружающее пространство выглядит не столь пугающим, как ночью. На небе видны звезды. Под ногами распускаются белые крохотные цветы. Вокруг красиво и почти волшебно, только… Зелени не хватает цвета. Кажется, что все покрыто пеплом или что случилось солнечное затмение. Оттого моя пестрая и в пятнах крови ветровка выглядит особенно чужеродно.

Мы идем молча и идем долго. Способность Фанни молчать вызывает одновременно и ужас, и восхищение. Нарушать тишину первым я не решаюсь, хотя сотни вопросов рвутся из меня наружу уже четверть часа, с того момента, как за пролеском скрылся лагерь. Узкая тропинка, по которой мы идем, круто уходит под гору. Под подошвой шумят мелкие камушки. Тоже серые, будто в пепле. Позвякивают котлы, постукивая друг о друга чугунными боками. Пытаюсь запомнить дорогу, но картина издевательски ускользает из сознания. Нет ничего, за что можно было бы зацепиться.

Вдруг Фанни останавливается, и я ахаю, не способный сдержать восхищение. Тихая река искрит, медленно протекая с севера на юг, как полупрозрачная шелковая лента. Солнечные блики играют в воде и над ними летают светлячки-пылинки. На девушку зрелище подобного эффекта не производит. Она присаживается на корточки и принимается мыть посуду, старательно натирая миски губкой. Проходит некоторое время – Фанни дает мне насладиться моментом – прежде чем зовет присоединиться. Осторожно подхожу, боясь встревожить напоминающий сон образ, и присаживаюсь рядом. Фанни кладет передо мной губку и мыло. Ополаскиваю губку. Руку сводит – вода ледяная. Только вот холод не заползает глубже. Остается на поверхности кожи, будто все, что внутри меня еще холоднее.