«кашмир»: рок-хиты 70х-00х (и не только)

5) Wish you were here

Уже который день – хотя с аномалиями течения времени в этом месте я пока не разобрался – меня не отпускает мысль о том, чтобы украсть ежедневник Фанни. Хотя, пожалуй, это будет в высшей степени некрасиво с учетом того, что между нами произошло.

Ребята держатся приветливо и мило, особенно после того, как я сыграл на гитаре и напялил на себя черную уродливую маску, но что-то они явно недоговаривают. Даже Стью, он как будто только притворяется весельчаком, а сам исподтишка подглядывает, следит за каждым моим шагом. Хотя, вероятно, у меня разыгралась паранойя. Постоянное чувство слежки не отпускает даже ночью, когда реальность преломляется и я попадаю в далекий мир. Это не похоже на сны из прошлой жизни. Будто я и не сплю вовсе, а проваливаюсь глубже вниз в собственный ужас и беспомощность. По пробуждении после таких снов чувствуешь себя разбитым, и рана в груди саднит и ноет – покорми меня.

Теперь ясно, почему они с тоской смотрят по вечерам на небо и ждут новолуние. Как я понял, это единственный раз за весь цикл, когда можно поспать. По-настоящему. Так, будто завтра не надо в школу, будто за окном летний теплый день, будто нестрашно высунуть пятку из-под одеяла, а сны яркие, красочные и ими можно управлять. Совсем чуть-чуть.

Никто никогда не делится тем, что снилось, но по лицам все видно и так. Не нужно быть психологом или ловцом чужих душ. Хотя и этого мало, чтобы найти все ответы, поэтому я, как привязанный, возвращаюсь мыслями к дневнику. Идея его украсть, будто непослушный язык, который трогает сколотый зуб. Раньше разбоем я не промышлял и в принципе был далек от правонарушений, но времена меняются. Теперь я научился здорово лгать – по крайней мере, мне так кажется. Успел обзавестись несколькими тайнами, которые стоило бы унести с собой в могилу, если бы я и так не был тут.

— Зато посмотри, какая красота, — мечтательно озираясь, говорит Стью и зависает на несколько минут, разглядывая небо.

Сегодня сумеречный день. Сумерки повисли, как декорация, делая тени длинными и серыми, а небо похожим на свежий кровоподтек.

— Да что толку, — Билли непреклонен. Согнувшись в три погибели над хворостом, он и не пытается разглядывать утопическую картину, раскинувшуюся прямо над его головой. — Эй, Эрик. Рассуди нас.

Вздрагиваю, услышав собственное имя, и на несколько мгновений зависаю. Все это время я, кажется, странствовал слишком далеко в своих нечистых помыслах, а потому, застигнутый врасплох, теряюсь и отвечаю, как могу, обтекаемо и, по всей видимости, абсолютно невпопад.

— Ага…

Билли и Стью смотрят на меня, как на умственно отсталого. Их взгляды так выразительны и однозначны, что мне становится не по себе – вдруг я размышлял вслух, и они знают.

— Что «ага»? — в интонациях Билли слышится что-то до боли знакомое. Я внимательно пальпирую сказанное, изучаю его на просвет и когда наконец понимаю, в чем дело, едва сдерживаю улыбку.

Мое появление, пусть он и скрывает это, как и Стью, перевело их из подготовительной группы в среднюю школу. Теперь они не младшие, которых можно бессовестно шпынять, они старше меня на целую смерть, а значит, их место занимаю я…

— Небо руками не потрогать – это правда, — начинаю уклончиво, старательно собирая хворост, — но ведь и не все в человеческом существовании должно быть подчинено материальной нужде. Долгом каждого человека является оставить после себя идейный продукт бытия. — Последняя фраза не моя. Она выпорхнула из подсознания так легко, что на пару мгновений я застыл. Вслед за ней пришли воспоминания оттуда.

Взрыв в кабинете химии. Я и Бобби в темном душном чулане. Пахнет бытовой химией, крысиным пометом и пылью. На пальцах остатки жвачки, тяжело поддающейся скребку. Подсади меня, я еще не вырос. Кажется, мы нашли сокровище, Бобби. Теперь боль от воспоминаний стала терпимей, а потому вспоминать прошлое скорее приятно.

Стью одобрительно качает головой, а вот Билл… Билли смотрит в ужасе, и что-то мне подсказывает, что не тяжеловесность фразы привела его в это состояние. Его губы бессвязно бормочут. Рука, роняя хворост, машинально устремляется к груди. Туда, где его жизнь оборвалась, как и жизнь каждого из присутствующих. Билли отворачивается и уходит.

— Я что-то не то сказал? — Тихонько уточняю у Стью. — Может, стоит его догнать? Он маску оставил.

Стью машет рукой.

— Сам разберется – не маленький. Он просто капитулировал перед… Как ты там сказал? Перед идейным продуктом бытия.

Парень аккуратно сгружает хворост на землю и тут же плюхается рядом в сочную кочку мха, разглядывая низкое искрящееся небо. Пусть мне и жаль, что мои слова расстроили Билли, но в глубине души я рад, что остался со Стью наедине. Из всех четверых он самый легкий – как дуновение в тростниковую флейту. Всегда шутит и находит повод улыбнуться. И если он молчит, воздух не сгущается. Скорее напротив. А еще… Он единственный, кто рассказывает все прямо, не покрывая сказанное пеленой таинственности.

— Билл просто бесится, что небо – мое.

Поднимаю голову и разминаю поясницу, весь обращаясь в слух. Когда Стью открывает рот, главное, соблюдать одно-единственное правило – не перебивать. Он говорит плавно и говорит много. Порой мне кажется, что он будто наверстывает упущенное: о чем бы он ни говорил – даже об откровенной ерунде – рассказывает непременно с жаром, теплом и нежностью.