«кашмир»: рок-хиты 70х-00х (и не только)

7.1.

Не знаю, как мне удалось дойти до парка аттракционов и не убиться. Как вообще мне удалось остаться целым, если оставить за скобками все моральные и телесные увечья, что у меня теперь есть. Попкорном больше не пахнет. Пахнет плесенью и сырой землей. А еще, кажется, кровью. По крайней мере, во рту стоит вкус металла. Веселые мелодии сменились скрипами и шорохами. Все пространство стонет, как очень большое и сильно раненое животное. Лампочки гирлянд темны. В них едва-едва поблескивает кровавый отсвет луны.

Я бесцельно бреду. Просто для того, чтобы не останавливаться. Потому что, если я остановлюсь…

Меня догонит бездыханная Фанни. Она снова попросит о поцелуе.

Меня догонит Патрик и обвинит в краже дневника. Только я не трогал чертов дневник. Я почти его украл, но все-таки не смог. Не решился.

Меня догонит Билли и спросит, какой идейный продукт бытия я создал, пока был жив. Спросит, почему я до сих пор ничего не принес с собой в Кашмир.

И в самом конце меня догонит Стью. Он здорово пошутит, только вот я не смогу рассмеяться.

Плеер тяжелит карман толстовки. Хочется послушать музыку. Ненадолго раствориться. Но я боюсь. Я и так напрочь лишен зрения. Если вытянуть руку, она растворяется в темноте. Не могу себе позволить остаться еще и без слуха. Гул почти стих. Земля не дрожит. Только эти обстоятельства вместо радости вызывают тревогу. Я помню свое появление здесь. И смотрящие на меня отовсюду глаза. Сейчас глаз нет, но мне все равно не избавиться от чувства, что за мной наблюдают. И все, что остается – надеяться, что это Рогатый, а не кто-то еще.

Натыкаюсь на невысокий забор перед колесом обозрения. Металлические прутья цепляют колено. Я морщусь и пробую открыть калитку. Она поддается. С любопытством оглядываю конструкцию и прислушиваюсь. В темноте слышно тихое перестукивание старых механизмов – колесо работает! Не думая, прыгаю в кабинку.

Та протестующе ухает и покачивается под моим весом. Сажусь на скамейку и замираю, нащупав шероховатости под правой ладонью. Медленно изучаю линии, так похожие на те, что вырезаны на дне моей миски. Ф. М. Д. Полного имени я не знаю, но сомнений не остается – это инициалы Фанни. В конце концов и парк аттракционов принадлежал ей. Я нашел ее могилу и коснулся надгробного камня. Желудок скручивается в крепкий узел. Когда-то давным-давно – двадцать лет назад, Эрик – она была здесь совсем одна. Фанни оставила в кабинке доказательство того, что она действительно существовала. Дышала, смеялась, играла на гитаре. Боялась до чертиков.

Вновь провожу пальцами по черточкам и отчего-то знаю наверняка, что Фанни приходила сюда, дожидалась, когда у подножья колеса появится семнадцатая кабинка и, запрыгнув в нее, касалась собственных инициалов точно так же, как сейчас я. Просто, чтобы знать, что она все еще есть.

В кабине становится светло. Светлячки-пылинки, забившись внутрь через трещины в стекле, ютятся под потолком. Вслед за ними на востоке появляется скромный серый отблеск. Жалкое подобие рассвета. Льну к стеклу, пытаясь разглядеть расстилающееся под колесом пространство. Весь Кашмир, как на ладони. Нескончаемый, как пустыня, и крохотный, как игольное ушко. Повисшая на небе луна так же красна и безжалостна. Пробивающийся свет не делает ее сияние слабее, а будто подчеркивает.

— Эрик.

Вздрагиваю так сильно, что кабина начинает качаться. Голос знаком, но вспомнить владельца не могу. Сердце колотится и тяжелеет. Вспоминаю комнату страха и голос Фанни. Если она опять попросит о поцелуе, я сойду с ума. Шумно сглатываю и оглядываюсь. Вокруг никого. Собственное имя плещется в голове, как звук бьющихся о берег волн. Не затихает, лишь отступает, чтобы набежать вновь.

— Где ты, Эрик?

Вцепляюсь в поручни. Спрятанный в кармане джинсов мешок оживает. Он толкается, хочет вырваться наружу и больно щиплет бедро. Его прорезает острая боль. Вслед за ней я слышу звук. Так звучит раскрошенный в кулаке сухарь. Глухо и хрустко. Это мое бедро. Звук эхом расползается по всему телу. Сжимаю челюсти и щурюсь, стараясь не терять сознание.

— Эрик, я иду искать.

С ужасом понимаю, что нахожусь в западне. Кабинка находится слишком высоко от земли, а колесо движется невыносимо медленно. Еще парочка футов, и я мог бы прыгнуть, только вот нога...

— О, вот и ты, Эрик.

Медленно поднимаю глаза и вижу, что в кабинке я больше не один. Мешочек, как обезумевший, дергается в кармане. Он будто боится. Боль с новой силой пронзает бедро. Я не сдерживаю крик, но он запутывается в напряженных связках и остается внутри. Я парализован. Все, что я могу – смотреть. Смотреть на того, кто сидит напротив. Видеть его злые, жестокие глаза. Его лицо я знаю. Его имя вертится у меня на языке. Он держит в руках нож, на острие которого кровь. Моя кровь. И будто в подтверждение из раны в груди вырывается звук, похожий на отрыжку. Футболка становится теплой. А внутри я все отчетливее ощущаю пустоту. Старое дупло. Иссохшая косточка. Эрик, я напомню тебе вкус родной земли. Ты будешь мне за это благодарен. Сердце трепыхается в груди, как запутавшаяся в силках птица.

— Тебя подвезти, сынок?

Вспышка света. Визг покрышек. Запах паленой резины. Пять детских черепов. Они улыбаются. Провожают меня во тьму. Они смотрят настороженно, как волчата. Пять черепов. Фанни. Патрик. Билли. Стью. Пятый череп мой? Мой? Почему я не уверен? Мне нужно вспомнить его имя. Я его знаю. Тканевый мешочек в кармане беснуется, как будто одержимый.