«кашмир»: рок-хиты 70х-00х (и не только)

7.3.

Последняя мысль, которая приходит в голову, прежде чем убийца успевает всадить мне в грудь нож – опять – распахнуть дверь кабинки и разбиться. Осуждаю самоубийство, но с учетом обстоятельств, это и самоубийством не назовешь. Это высший класс. Акт неповиновения. Анархия нового порядка.

Говорят, перед глазами проносится вся жизнь, когда умираешь. Ни в первый раз, ни теперь ничего такого не вижу. Зато отчетливо рисую картину падения, где я лечу вниз в замедленной съемке и успеваю надеть в полете солнцезащитные очки. На прощание оставляю удивленной роже убийцы сочный фак. Двумя руками.

Рассвет. Герой лежит на зеленой траве. Его руки и ноги согнуты под неправильным углом.

Кровь медленно заполняет застывший в улыбке рот.

Камера отъезжает.

Затемнение.

Титры.

Но вместо восторженных аплодисментов слышу внутренний голос. Позор, Эрик! Что насчет выбросить из кабинки убийцу? Признаться, ехидному голоску я рад. Совсем не хочу быть один, когда все закончится. Идею он предлагает отличную. Только мне не дотянуться до ручки. Убийца нависает надо мной, вжимая в сиденье, как бетонная плита. Я едва дышу и с каждым вдохом все отчетливее чувствую прогорклый запах пота и старой фермы. И чем яснее я различаю запах, тем больнее острие ножа упирается мне в грудь. Закрываю глаза и медленно выдыхаю.

Оглушительный рев поднимается снизу, выбивая стекла кабинки. Вся конструкция колеса обозрения начинает дрожать. Мой убийца отшатывается и падает на соседнее кресло. Все стихает. В образовавшейся тишине я слышу звук. Сначала он похож на комариный писк. Но с каждой секундой он становится громче. Теперь я знаю, с каким звуком ломаются металлические несущие конструкции. Хватаюсь за ручки и поджимаю под себя ноги, стараясь сохранять устойчивость.

Колесо только начало делать оборот вниз, поэтому приземляться будет больно. Зажмуриваюсь и держусь так крепко, что, кажется, крошу намертво сжатые зубы. Грохот. Металлическое эхо полых внутри балок, катящихся по земле и превращающих парк аттракционов в руины. Пошевелиться не могу, прижатый смятым потолком кабинки. Мне нечем дышать. Из раны в груди со свистом выходят последние остатки воздуха. Не хочу показаться грубым, но готовиться к смерти столько раз кряду – занятие довольно утомительное. Голосок прав, и я с ним безоговорочно согласен. Как в кино не получилось, но, по крайней мере, это лучше, чем снова отведать ножа.

Что-то хваткое и очень крепкое выуживает меня из-под обломков и вытягивает наружу. Собственный крик слышится со стороны. В тело впиваются камни, в лицо летят комья земли. Горло душит ворот толстовки. Разлепляю глаза и тут же щурюсь. То ли трава, то ли щепка попадает в правый глаз. Пытаюсь выбраться из одежды и сбежать. Схвативший, кажется, догадавшись о моем плане, с силой встряхивает меня и обрушивает целую череду ударов. Мне становится больно до того, как я начинаю чувствовать боль. Тело инстинктивно сжимается. Я слышу знакомое

Хтыщ.

Рогатый. Даже не знаю, радоваться мне или нет.

— Стой! Стой! — верещу, как испуганная пауком девчонка, пытаясь укрыть лицо от ударов. Оставленный Рогатым шрам на скуле отзывается тянущей болью. — Я понял! — Делаю глубокий вдох и говорю то, за что уже себя ненавижу, — я пойду с тобой… Только не надо меня бить.

Плеть замирает в воздухе. Ее концы понуро обвисают. Прикрываясь руками, осторожно открываю глаза и вижу смотрящего на меня Рогатого. Из огромных ноздрей валит пар. Налитые кровью глаза глядят на меня в упор. И – теперь мне страшнее, чем от мысли о капитанской дочке – с кольца в его носу капает черная кровь. Бесцеремонно осматриваю Рогатого, пытаясь нащупать носками кед землю. Он весь – сплошные раны и царапины. Ощущение, что его мускулистое тело пропустили через шредер. В ранах замечаю копошение. То, что двигается в Рогатом, быть там не должно. От него пахнет опаленной плотью и сырой землей. Меня начинает тошнить. Жмурюсь и мысленно считаю до десяти.

— Опусти меня, — говорю спокойно, когда прихожу в себя. — Я не убегу, Рогатый, обещаю… Клянусь.

Он испытующе смотрит на меня и пока он смотрит, до меня начинает кое-что доходить. Возможно, я первый, кто обратился к нему. Рогатый – прозвище, которое придумали для человекобуйвола ребята. Оно не было ни ласковым, ни милым. Сухая констатация факта. Как еще назвать монстра с шестнадцатью рогами? Но, пускай это и грубо, к нему даже так никто не обращался. Смотрю на Рогатого через новую оптику. И отчего-то мне кажется, что я на верном пути, а еще… Видимо, мое прозрение не осталось для него незамеченным. Рогатый разжимает руку, и я валюсь на землю с высоты в пять футов, не меньше. Хрущу и поскрипываю, но тут же поднимаюсь и киваю.

— Куда идем? — выдавливаю из себя дружелюбие, хотя внутренне продолжаю дрожать. Позвякивающие на концах плети металлические шарики меня определенно нервируют.

Человекобуйвол выставляет перед собой свою огромную руку и тычет на север, куда-то за топь. Из его груди вырывается крик. Крик такой сильный, что земля под нами дрожит.

— Я понял-понял, — говорю тихо, примирительно выставив перед собой руки, — идем на север.

Рогатый пропустил меня вперед. Ведет как пленника. Если оступаюсь, он больно хватает меня за плечо, которое раскрошил при первой встрече, а потом начинает реветь. Вроде, со звуком я свыкся, но каждый раз меня пробирает до костей. Иногда Рогатый бьет меня в спину, чтобы я шел быстрее, а я почти валюсь. Однако плеть в руки он больше не берет. Капитанская дочка покоится на ремне и тихо позвякивает металлическими шариками. Не дает о себе забыть. Деликатно напоминает о том, что с Рогатым мы все-таки не друзья, и мне стоит бояться того, что будет, когда наш с ним путь подойдет к концу.