«кашмир»: рок-хиты 70х-00х (и не только)

7.4.

Эрик несется назад к амбару. Его рука, кажется, сломана, но боли парень не чувствует, а еще… Еще в ней что-то есть. Последний подарок Рогатого. Маленький и легкий. Но открывать его юноша не спешит. Сейчас есть дела поважнее. Внезапное озарение из крохотной догадки превратилось в уверенность. И если Эрик прав – а я чертовски прав – то времени почти не осталось. Кашмир рассыпается. Его проткнутое ножом сердце произвело последний удар и замерло навсегда. Теперь, когда смерть по-настоящему стоит на пороге, прошлые страхи кажутся смешными. Такими же смешными, как и обиды. Эрик хочет попрощаться с ребятами, хочет быть с ними рядом в последний момент.

Может, у Патрика хватит сил сыграть на гитаре – быть камнем и не прогибаться[29] – а у Билла найдется немного огонька, чтобы разжечь в Стью искорку черного юмора. Они не смогли достойно проводить Фанни. Не сделали для нее то, что обязаны были сделать. Но, по крайней мере, они могут достойно проводить друг друга.

Эрик бежит по узкой зыбкой тропе сквозь топь. Сломанная рука безвольно висит, как плеть и бьется о туловище. Черный глянец воды неподвижен, но юноша ощущает кожей ее дыхание. Не такое хищное, как раньше, потому что топь тоже умирает, но все-таки дыхание. Она не против закусить напоследок. Попировать во время чумы. Болото смотрит тысячью глаз. И каждый из них кровит.

— Нет, — рявкает Эрик. Он злится не на топь. Он просто злится, но ему необходим козел отпущения, иначе злость заставит его захлебнуться. — Любовь, слышишь? Любовь во время холеры!

Он оступается, едва не провалившись в воду. Чья-то рука хватает его под локоть и удерживает от падения в бездну. Крепкое, но мягкое прикосновение. Будто дуновение в тростниковую флейту. Стью.

— Стью, — повторяет Эрик уже вслух.

— Эрик, — передразнивает юноша и тут же добавляет. — Что с рукой? Погладил мясорубку изнутри?

— Скорее погладил Рогатого.

Стью присвистывает и осматривает Эрика с головы до ног, будто врач неизлечимо больного.

— И как там Рогатый? — будничный тон можно было бы счесть за издевку, но Эрику прекрасно известно, что так Стью избегает главного.

И Эрик не уверен, что действительно готов услышать то, что скажет парень – почему он один? Почему рядом нет остальных? – поэтому он с азартом включается в игру.

— Сломал колесо обозрения, мою руку, надежду на светлое будущее и помер. — Последние два пункта нужно поменять местами, но Эрик себя не исправляет.

Стью, щурясь смотрит вдаль. Его рука машинально дергает ухо. Разорванная мочка возмущенно отзывается болью. Стью чертыхается и одергивает руку. Он делает глубокий вдох, будто готовится прыгнуть в топь, смотрит на Эрика и тихо-тихо шепчет.

— Эрик, пожалуйста, только не уходи. Я не хочу умирать в одиночестве. Опять.

Эрик таращится на Стью во все глаза. Внутри что-то лопается, как перетянутая струна, и больно бьет его по ребрам. Конечно, он останется. Он и не собирался уходить. Он бежал в амбар – серьезно? – только за тем, чтобы хотя бы раз, один-единственный раз обхитрить смерть. Пускай это и дело одинокое[30].

Глаза Стью цветом почти повторяют топь, но в отличие от плотоядного болота в них есть свет и много-много тепла. Столько, что в него хочется зарыться, как в одеяло. Теперь, на фоне изнуренного лица, они выглядят кукольно большими.

— Знаешь, — начинает Стью, медленно садясь на землю. Его голос, лишенный привычной уху шутливости, звучит неправдоподобно пусто – старое дупло, иссохшая косточка. — Это гребаное око Саурона, — юноша кивает на алую луну, на фоне пепельно-белого неба похожую на работу руки японского художника, — последнее, что я видел, перед тем как меня поглотила тьма.

Ребята, кажется, мне надо выстирать джинсы. Эрик нервно сглатывает и несколько минут не моргая изучает минималистичный пейзаж. Он сжимает кулак здоровой руки и садится рядом со Стью.

— Так ты знал? С того момента, как взошла луна? — Не упрек. Жуткое озарение.

Стью морщится, будто от яркого солнца или от пронзившего желудок спазма, и, едва улыбнувшись, кивает.

— И почему не сказал? — И вновь не упрек. Детская обида.

Парень молчит, шумно вздыхает и смотрит на Эрика с мольбой. Смотрит так, чтобы он понял без слов, что они плутали во мгле, земля содрогалась от судорог, Фанни и Патрика не было рядом, все летело в бездну, и не было никакого смысла наносить на пестрый холст еще один кровавый штрих.

— Я надеялся, что если не произнесу вслух, то обойдется, — парень горько усмехается и заходится сильным кашлем. По подбородку медленно стекает кровь и крупными каплями оседает на светлых джинсах.

Кап-кап-кап.

Эрик присаживается чуть ближе, но не решается коснуться Стью. Оба молчат – если не произносить вслух, то обойдется – и смотрят вдаль, опасаясь смотреть друг другу в глаза. Каждый думает о своем, но оба парня думают о том же. Первым не выдерживает Эрик.

— Когда Фанни стало плохо, я думал, что это из-за меня. Потому что я не похоронил мешок.

Стью удивленно смотрит на Эрика и предпринимает попытку подняться. Когда у него не выходит, Эрик поднимает руку, чтобы поддержать, но Стью, насколько может, игриво отбивает «пять». Пальцы чиркают по ладони Эрика, оставляя влажный след. Стью хочет встать сам. Он должен доказать себе, что на это способен. А может, не только себе. Наконец поднявшись, юноша охлопывает карманы и выуживает тканевый мешочек, перетянутый бечевой.