«кашмир»: рок-хиты 70х-00х (и не только)

8) Born slippy

Эрик идет вперед, преследуя одну цель – идти. Он не чувствует боли и знает, что это тревожный симптом. Из раны в его груди вырываются хриплые свисты. На голову падает мелкая крошка. Если растереть ее между пальцев, останутся серые пятна, как от пепла. Так осыпается небо. Оно покрыло собой все. Это похоже на первый снег. Только под ногами он не скрипит, а похрустывает, как сломанные кости.

Кашмир смотрит в упор. Со стволов деревьев. С мшистых кочек. Печальные глаза кровоточат и больше не моргают. Они провожают Эрика, идущего в единственное место, где он не был – глубоко на юг.

На несколько мгновений Эрик застывает у амбара. Ему бы хотелось лечь рядом с Фанни, Патриком и Билли. Но оставлять Стью в одиночестве подло. Сюда бы Эрик его не дотащил. Юноша вздыхает, вздернув на прощание здоровую руку, и продолжает свой путь. Он не знает, нужно ли хоронить тех, кто мертв дважды, и не знает, что почувствует, когда сам станет окончательно холодным. Эрик старается об этом не думать.

Холмистая тропа вызывает одышку. Все чаще Эрика посещает мысль ненадолго сделать привал. В окружающем пространстве так тихо, что парню мерещатся собственные мысли, звучащие снаружи, а не изнутри. Возможно, только поэтому он и продолжает идти, предпочитая свалиться замертво, а не ждать конца уложенным на лопатки.

Что делает, Эрик понимает не сразу, а когда понимает, совсем не удивляется. Его рука, забравшись под толстовку, копошится пальцами в ране – в первый раз настолько пусто не было. Действие машинально, как сосание большого пальца малышами. Чем дальше уходит юноша, тем сильнее ощущает себя крошечным в увядающем пространстве. Тем меньше контролирует тело. Наконец взобравшись на холм, Эрик утирает со лба пот и видит огромную сцену, распростертую, как крылья ангела. Он не помнит, как взобрался и как сюда шел. Память вслед за Кашмиром осыпается.

На сцене есть все: линейка электрогитар, мощная барабанная установка, микрофонные стойки и даже рояль. Под сводами сцены ютятся светлячки-пылинки. Юноша кашляет и стирает пятно крови. Он идет к сцене, ослепленный ее сиянием. В груди, прямо за раной, быстро колотится сердце. Оно билось так же, когда родители вручили ему электрогитару – я был живой.

Каждый шаг отзывается гулким эхом. Юноша почтительно проходит мимо гитарных стоек. Хочется сыграть. Эрик внимательно осматривает сломанную руку и, поджав губы, проходит мимо. Он садится перед роялем и наигрывает одной рукой простенькую мелодию. Парень не следит за ритмом и правильностью расставленных штрихов. Музыка вытекает из него сама, как вода из открытого крана. Она льется прямо из раны в груди. Оттуда, где никогда прежде не рождалась. Рука безвольно падает на клавиши, прорезав большой септимой[34] окружающий воздух. Эрик вновь смотрит на гитары и тихо шепчет, хотя его голос, тем не менее, звучит пугающе громко в обосновавшейся вокруг пустоте.

— Это твой парк аттракционов, Рогатый. Не мой. Здесь нет моей любимой гитары, а те, что есть – слишком старые. Я ничего не принес за собой в Кашмир, потому что он не способен дать мне то, о чем я действительно мечтаю. Так ведь? Скажи мне. Так?

Голос Эрика дрожит и срывается. Он пытается разжать пальцы сломанной руки и узнать, что оставил ему Рогатый. Но пальцы, как примерзшие, намертво сжаты. Юноша бьет кулаком по крышке рояля и для этого ему приходится придерживать сломанную руку целой. Боли нет. Только тихий хруст костей, эхо над головой и пустота в груди.

— Черт! Черт! Черт!

Эрик круто поворачивается на сидении и смотрит на горизонт. Теперь он знает, каков Кашмир почти полностью. Окончательно он узнает, когда умрет.

Это живущая по строгим правилам Фанни с плотно поджатыми губами. Она убегает в сумерках в свой парк аттракционов и прячет слезы в семнадцатой кабинке колеса обозрения, вырезая перочинным ножом свои инициалы.

Это хмурый Патрик, ставший на пару дюймов ниже под грузом гитары и ответственности. Его кожанка скрипит от каждого движения, а металлические заклепки тихо звенят, как могут звенеть только у настоящего рокера.

Это сутулый практичный Билли, помешанный на порядке. Он прячет за сосновыми досками амбара свое нежное, ранимое сердце. Он выбрал себе самую практичную мечту, чтобы скрыть, что, как алхимик в поисках философского камня, искал идейный продукт бытия.

Это шутник Стью. В его запасе больше слов, чем во всех языках мира, и за каждым из них можно отыскать жемчужину.

Это Рогатый. Чтобы не проиграть чудовищу – даже – особенно – если это твой отец – приходится самому стать чудовищем.

Юноша смотрит вдаль. Он не видит осыпающегося неба и пепельно-белых холмов. Он видит Рогатого – Джекки Джоя. Белобрысый голубоглазый красавчик. Высокий и плечистый. Его грубые руки днями трудились на ферме, а ночами ласкали единственную любимую – гитару, крошку Бэтти. Эрик видит где-то там вдалеке их первую встречу в темном лесу. Под незнакомым звездным небом. Под небом Стью. За ними наблюдал лес, ведь у Кашмира множество зорких глаз. Запретный плод – рожденный в грехе мир – ему надо чем-то питаться. Рогатый – Джекки Джой – был так разъярен.

Хтыщ.

Эрик касается скулы, где запечатлен физический след их первой встречи. Капитанская дочка – не бессмысленный акт насилия. Акт отчаяния: еще один неудачник, который не помог Джеки отомстить за себя. Еще один слабак с такой же раной в груди. Старое пустое дупло. Иссохшая косточка.