«кашмир»: рок-хиты 70х-00х (и не только)

2) Porcelain

Микки Андерсон по природе не был суеверным человеком, ревностный христианин и верный любящий муж. Будучи ребенком, он часто просил свою бабулю, морщинистую, как изюм, и пятнистую, как черепаха, рассказывать о приметах и суевериях, в которые та исступленно верила. Он внимал каждому слову, забыв о том, что слушать с открытым ртом – верх неприличия, а потом бежал к своим друзьям, мальчишкам из соседних домов, и рассказывал бабулины истории, приправленные безграничной фантазией, живущей вперемешку со страхами и желанием исследовать неизвестное.

Однако в тот предрассветный час на федеральном шоссе, когда он ехал домой с ночной смены, чтобы уснуть рядом с женой – с годами Дороти раздалась в боках, но от этого стала только желаннее – Микки Андерсон напрочь забыл о том, как креститься, зато вспомнил слова бабули, упокой Господь ее душу. И вспомнил так же ясно и отчетливо, как били молнии, рассекая небо на две ровные половины. Одна за другой они целились в одну и ту же точку прямо в центре увлажненного дождем шоссе с интервалом не более пяти секунд. Бабуля говорила, что так небо знаменует возвращение души с того света – с того света, Микки! Помяни мое слово, молнии не бьют в одно место! Это прогневанные Небеса пытаются вернуть то, что теперь должно принадлежать Им.

А потом он увидел того, из-за кого гневались Небеса: бледный, как призрак, почти прозрачный, с огромными темными кругами под глазами, весь в крови, и с ножом – твою мать, Микки! – в груди, парнишка. Он стоял на обочине, пошатываясь и дрожа, и тяжело припадал на правую ногу. Когда парень сощурился от бьющих в лицо фар, он поднял руку с поднятым вверх большим пальцем. Рука дергалась, будто по ней пустили электрический ток. В этот самый момент молния ударила в четвертый раз.

Врезав по тормозам, Микки Андерсон вылетел из автомобиля и подбежал к юноше. Недолго думая, мужчина взял его на руки и понес в свой автомобиль. Парнишка был ледяной. Его глаза закатились, а из раны в груди хлюпало.

Звук вызывал тошноту, но Микки не обращал внимания на собственный дискомфорт. Все, что его в тот момент беспокоило – не навредить мальчику еще больше. Насколько мог аккуратно, он уложил едва живого Эрика на заднее сиденье и, сев за руль, рванул в больницу.

Никогда в жизни Микки Андерсон не нарушал правила дорожного движения и исправно соблюдал скоростной режим, если опустить один-единственный раз, когда его малышка Дороти удивленно произнесла: «Пора!» на две с половиной недели раньше заявленного акушером срока. Но даже в тот раз, когда на заднем сидении лежала его Дороти и, посылая богохульные проклятия, клялась, что ни за что в жизни больше не будет рожать, Микки не гнал так, как гнал сейчас. То и дело мужчина поглядывал в зеркало заднего вида и следил за состоянием мальчика.

— Поговори со мной, приятель, — жалобно произнес мистер Андерсон и с силой сжал руль, мысленно чертыхаясь, что его колымага не способна выдать больше семидесяти миль в час.

Эрик что-то бессвязно пробурчал в ответ, а после захрипел. Влажные свисты вырывались из его рта и, кажется, из груди. Микки Андерсон старался абстрагироваться от пугающих мыслей и пообещал себе сделать все, чтобы парнишка остался жив. Молнии продолжали бить, и неизменно били в одну точку, но мужчина не собирался возвращать Небесам лежащего на заднем сидении мальчика. Микки отказывался верить в то, что этот малец, сумевший выбраться из Бог его знает какой чудовищной передряги, вот так вот запросто погибнет в этой машине на полпути к спасению.

— Черта с два! — бубнил себе под нос мужчина.

Его фланелевая рубашка стала влажной и холодной. За те секунды, что он нес Эрика к автомобилю, она успела пропитаться кровью. Каждый раз, когда мистер Андерсон бросал взгляд на зеркало заднего вида, он не без ужаса смотрел на рукоятку ножа, торчащую строго поперек груди мальчика. Однако куда больше ужаса– ужаса вперемешку с восхищением – вызывал не нож, а то, что каким-то образом паренек сумел наложить на грудь что-то вроде жгута. Старые тряпки плотно лежали на ране, перетянутые армейским ремнем с крупной металлической бляшкой. Микки Андерсон предполагал, что парень потерял крови больше, чем может потерять человек, чтобы остаться в живых, однако все еще был здесь и цеплялся за жизнь. Мужчина не знал, что именно держит мальчишку на этом свете, однако чувствовал своим долгом помочь ему остаться здесь подольше.

Эрик отчаянно взвыл, дергая руками, будто отмахивался от кого-то. Его голос, похожий на болезненный коктейль боли вперемешку с отчаянной злостью в тот момент навсегда впечатался в сознание Микки. Пройдут долгие годы, прежде чем ясность этих воспоминаний поблекнет, потянутая пеленой времени. Не единожды Микки Андерсон будет просыпаться ночью от липкого горьковатого и неизменного сна, не в состоянии поделиться им ни с кем. Потому что такое противоестественно, милостивый Господь, волею Твоей, ох, волею Твоей…

— Тише, сынок, тише, мы почти на месте. Потерпи немного. — Микки говорил, как мог ласково, стараясь сохранить твердость голоса и подавить подступающую дрожь. В жизни мужчине не было так страшно, как в эту самую минуту. Сам не зная почему, он ощущал нечто фатальное в происходящем и всем нутром чуял, что мальчонка должен остаться в живых. И если сначала это знание было поверхностным, как осознание, что умирать должны только старики, спокойно и во сне, то теперь к нему примешалось что-то еще. Что-то такое, о чем Микки спросит лишь однажды у священника, когда воскресная проповедь подойдет к концу, но, увы, необходимого ответа так и не получит.

Вспышки молний озаряли шоссе и становящиеся различимыми очертания города. Раскаты грома остервенело рычали над самой головой, заставляя стекла автомобиля дребезжать. Микки взглянул в зеркало заднего вида и закричал. Иссиня бледный мальчик сидел посередине пассажирского сиденья и, не моргая, смотрел вперед, окутанный холодным сиреневым отсветом очередной вспышки. Черные, как провалы, зрачки были расширены, подчеркнутые проложенными под глазами тенями. Из уголка губ медленно стекала черная жидкость, слишком густая, чтобы быть кровью.