Катарсис: вараны и вороны

Пролог

«Смерть — это начало».

Я уже мертва, пока делаю свои последние вдохи. Смакую жизнь немеющим языком. Она пахнет гарью и оставляет солоноватый привкус во рту. Взрывается под веками багряными отблесками.

Но вокруг — темно. Так темно, что не видно собственных рук. Тьма здесь плотная, наслоенная. Она обволакивает каждую частицу в своих владениях, измазывает собой, как дегтем. И развеять ее невозможно.

Стало бы мне легче от капли света? От робкого лика луны, пришедшей заглянуть в затухающие глаза? Нет. Сожаления настигают приговоренного, где бы он ни был. В кромешной ли тьме, под звездным ли небом.

Оставленные мечты, надежды и цели вкручиваются в его тело ржавыми винтиками. Отравляют разум сожалениями. Я уверена, что даже под ярким солнцем умирать все равно страшно.

— Бояться — нормально. Ты всегда так говорил.

С потолка падают маленькие камни, звонко отскакивая в разные стороны. Кажется, я чувствую выброс магии. Сейчас это сложно понять — жрущие ману путы не дают верно считать потоки. Есть ли она? Чья? Его ли? Времени почти не осталось.

Авраам, если бы ты сейчас меня слышал, я бы молила только об одном. Пусть твой сын убьет их. Врагов, что не понимают — моя смерть сотрет пакт и вновь запустит петлю. Их старания будут напрасны.

Я невесело усмехаюсь, слизывая кровь с верхней губы. Хоть что-то хорошее, верно? Он останется в заточении — продолжит гнить в своей клетке на верхнем этаже шпиля.

Я поворачиваю голову, пытаясь рассмотреть кандалы. Вновь бесполезно, в камере нет отверстий. Здесь, как в гробу — тесно и глухо. Со всех сторон обнимают неровные магические породы, царапая кожу острыми краями. Одежда порвана, вместо нее — твердая корочка засохшей крови.

Я слышу, как в углу шуршат и противно попискивают мутировавшие крысы. Кажется, они успели сожрать мои ступни, пока я находилась без сознания. Или это лишь последствия долгой кровопролитной борьбы.

Блокаторы не оставили ни капли маны — согреться и залечить ноющие раны невозможно. Хочется сложить свой шепот в мольбу, наплевав на осыпавшуюся крошкой хрупкого фарфора гордость — да только никто не сжалится, не станет слушать.

Это конец. Мой.

Я кусаю губы почти до мяса. Пальцы стерты в кровь — скребут и скребут по запястью, срывая тату вместе с ошметками плоти.

Мучительно. Несправедливо. Больно.

Слезы все-таки текут по щекам, как предатели, что показываются перед финалом. Когда все уже предрешено, и маски филигранно сбрасываются.

Система молчит. Я хочу верить, что здесь они не властны. Хочу верить, что не бросили, но…

Они бросили! Они даже не попытались предотвратить это! Разве я не была лучшей?! Разве не зашла дальше остальных?!

И вот она — «награда» за содеянное.

На моих руках столько крови, столько загубленных жизней… Но ради чего?..

— Ради того, чтобы сдохнуть, когда была так близка и узнала о вас?!

Отчаянный крик срывается с дрожащих губ. Мне слишком больно и страшно. Я не хочу умирать, хотя бы не так…

— Пять лет, вы слышите?! Я боролась целых пять лет!..

Думали ли они также? Мои предшественницы. Рвали ли собственные души, осознавая, что смерть близко?

Эта «игра» жаждала крови. Приказывала идти вслепую по зубастому острию, пока мы не достигали обрыва. Там внизу — голые скалы и мятежное море, которое ждет свою новую жертву.

И я паду одна. Вслед за другими.

Потому что, кажется, здесь невозможно выиграть.

— Ужасно выглядишь, подруга!

По глазам бьет свет. Я закрываю лицо рукой, шипя от рези под веками. После темноты даже слабый огонек зачарованной лампы нещадно выжигает слизистую. Влага стекает по моим щекам, застревая в порезах. Ха, да... Больше! Больше страданий пред бесславным концом!

Я сильнее впиваюсь ногтями в рану на запястье, рыча от злобы и боли:

— Изволишь посмотреть на меня в последний раз, ренегат?

Страх мешается с яростью. Этот взрывной коктейль практически кипятит кровь. Если бы я могла дотянуться до этой хрупкой шеи, то, без сомнений, вскрыла бы ее осколком камня.

— Тц, нахваталась умных слов от Рише, — хмыкает безликая тень. — Знаешь, как воронята отчаянно тебя ищут? Марс убил уже десятерых Варанов, думает, они похитители, — она громко смеется. — Глупо, правда?

Меня передергивает от этих слов. Даже тошнота подступает к горлу, хотя блевать уже нечем. Приходится сглотнуть противную кислоту, сделать усилие. И хрипло, с ненавистью, произнести:

— Зачем ты так со мной?

На самом деле, мне плевать. Это уже не имеет значения. Итог предрешен.

Марс... Мой милый Марс, мне так жаль.

Я отнимаю руку от лица, больше не пытаясь укрыться от света.

— Ты та-а-ак и не поняла? — тянет гласные, издеваясь. — Я думала, ты была близка с этой... Впрочем, знаешь, неважно.

Я хмурюсь, пытаясь совладать с шумом в голове. Смысл сказанного ускользает от распаленного сознания. Я проиграла, но мне хочется верить в следующую. Это моя последняя молитва.

— Придет та, что уничтожит вас.

Все дни в камере я неустанно просила, чтобы водоворот призвал в этот прогнивший мир воительницу. Сильную душу, которая превратит их мерзкие улыбки в гримасы боли. И сожжет все дотла, никого не щадя.

Ибо милосердие лишь никчемная слабость.

— Ты так наивна, мышка, — тень хохочет, поднося лампу ближе. — Никто не собирается тебя убивать. Как только пакт будет заключен, ты обретешь бессмертие и останешься гнить здесь навечно.

Последняя фраза выбивает кислород из легких:

— Мы знаем о «петле».

Во тьме мерцают хитрые, зеленые глаза. Глаза, когда-то казавшиеся мне прекрасными. Предательница присаживается на корточки, резво хватая неосторожную крысу.

— На тебе руна морталис, хоть до костей себя раздери, все равно не умрешь еще сутки, милая Касса... — она обрывает себя на полуслове и выплевывает мне в лицо, как проклятье: