Каторжанка

1

Лето выдалось жаркое. Солнце над поликлиникой стояло высоко, на небе — ни единого облачка. Синоптики обещали сегодня плюс сорок… в тени.

Я стояла в очереди к терапевту уже битый час. В руках сжимала медицинскую карту, края которой расползлись от времени, как старая тряпка. Сердце ныло глухо, где-то под левым ребром, и я знала, что это плохой знак.

Вокруг толкались люди. Женщина с орущим ребенком, два старика, обсуждающих погоду, молодой парень в спортивном костюме, который явно симулировал. Я смотрела на них и почти не видела. Мысли были где-то далеко — в пустой квартире, где меня ждали три кошки, вчерашний суп в холодильнике и тишина.

Пятьдесят пять, а все как вчера. В молодости я мечтала о семье. О муже, который бы приходил с работы и целовал в щеку. О детях, которых нужно водить в школу и лечить от ветрянки. Но вышло иначе — работа в колхозном ветпункте, бесконечные коровы, свиньи, куры, а потом ранняя инвалидность, пенсия и одиночество. К тридцати годам я перестала ждать принца. К сорока — перестала ждать кого-либо вообще.

В поликлинике пахло хлоркой и чужими болезнями. Я переступила с ноги на ногу и поморщилась — колени ныли к перемене погоды. Я знала эту боль, как знала все про свой организм. Помогал ветеринарный опыт: сначала лечила животных, а потом поняла, что люди — те же самые звери, только более сложные.

Закрыв глаза, представила свою квартиру. Маленькую, но свою. На подоконнике — герань, которую я вырастила из черенка. На полу — плед, связанный еще в прошлой жизни. Тишина. И три кошки, которые ждут меня у двери. Единственные существа в этом мире, которые любят меня не за что-то, а просто так.

— Ульяна Федоровна, талончик возьмите! — гаркнули из-за стойки.

Я открыла глаза. Талончик. Цифра четырнадцать. Взяла бумажку, посмотрела на часы. Еще полчаса. В груди снова кольнуло, но я списала это на усталость. День был длинным, а ночь — короткой. Не выспалась.

Подумала о соседском псе Рексе, которого лечила прошлой весной. У него был артрит, и хозяйка хотела усыпить, но я настояла — нашла в интернете схему уколов, сама колола собаке, таскала его на поводке по лестнице, пока суставы не начали работать. Рекс выжил. Хозяйка даже спасибо не сказала, только кивнула сухо, будто так и надо. Я не удивилась. Привыкла.

«Всех лечу, а на себя времени нет», — усмехнулась молча.

Сердце сжалось сильнее. На этот раз боль была острой, будто кто-то всадил в грудь ледяную иглу.

Охнув, я схватилась за стену. Хотела сделать глубокий вдох — воздух не шел. Попыталась позвать на помощь, но горло сдавил сухой спазм.

Рядом стояли люди. Совсем близко. Но никто не смотрел на меня.

В ушах зашумело, как будто кто-то включил радио на высокой частоте. Я медленно опустилась на корточки. Сумка выпала из рук, шмякнулась на пол, и это заметили.

Люди в очереди зашевелились, кто-то крикнул:

— Женщина! Вам плохо?

Кто-то уже звал врача.

Я хотела сказать, что в сумке таблетки. Но слова застряли в горле.

Боль стремительно разлилась по левому плечу. Перешла на руку и челюсти. Инфаркт — пришло понимание. Мысль была отстраненной, без особого удивления.

Вот, значит, каков мой конец. В очереди на прием к терапевту…

Под щекой оказался грязный, покрытый ободранным линолеумом пол поликлиники. Я даже не сразу поняла, что упала.

«Кошки… — мелькнула последняя мысль. — Хоть бы соседка их забрала…»

А потом белый свет залил все вокруг. Яркий, ослепительный и почему-то холодный.

— Лей еще! — прозвучало сквозь этот свет и шумовые помехи.

— Так околеет же, барыня.

— Жалеешь ее? Может, на ее место хочешь?

Первый голос был женским. Скрипучим и злым. Второй — молодой, мужской, немного растерянный. Кто говорит — я не видела, все вокруг было белым, сияющим. Смысл слов ускользал от сознания. А я сама почему-то дрожала, и мир вокруг был холодным...

— Ну! — гаркнула женщина.

И мне в лицо ударила ледяная вода.

В тот же миг меня скрутило от боли. Я дернула корпусом, но вместо того чтобы подняться, рухнула обратно на линолеум… нет… во что-то холодное… мокрое… кажется, в снег…

Снег?!

Я резко распахнула веки, но ничего не видела. Перед глазами висел туман. В тумане что-то темнело.

Я машинально вгляделась. Это было мужское лицо. Молодое, но простоватое: грубые черты, светло-русая кудлатая борода, сведенные вместе широкие брови.

Лицо нагнулось ко мне, что-то хмыкнуло и исчезло из поля зрения. Я увидела небо. Серое, низкое, в разводах облаков. Оно было хмурым и тусклым, как старый бетон. Совсем не июльским…

И с него сыпал снег.

Больше того, я сама лежала в мокром снегу. Дрожала от холода, пробирающего до костей, и пыталась понять, как такое возможно. Только что было лето, июль… А теперь я вижу снег — на земле, на деревянных постройках, на чьих-то плечах…

Деревянные постройки!

Приподняв голову, я увидела терем. Высокий, с резными наличниками, сложенный из крепкого сруба. Он не выглядел древним.

Над входом висела икона в блестящем, похожем на серебряный, окладе. Крыльцо было светлым — доски не успели потемнеть, столбы — резными. А сам двухэтажный дом казался недавно построенным. Он возвышался среди сугробов как музейный анахронизм. Из трубы валил густой черный дым и уходил в серое небо.

«Что за черт...» — пронеслось в голове.

Я попыталась сесть, но руки не слушались — они были связаны. Веревка врезалась в запястья, причиняя жгучую боль.

В полном недоумении я подняла кисти к глазам и застыла.

Это были руки молодой женщины, не мои. Тонкие, бледные, с длинными пальцами, испачканными грязью. На молочно-белой коже виднелись многочисленные ссадины и синяки, следы от грубых хваток. А у меня всю жизнь ладони были широкими, мозолистыми, кожа — смуглой от непроходящего загара, и короткие ногти…

Как такое возможно?