Кавказ. Жена старшего брата

Оловянное кольцо

В первую брачную ночь муж ушел к другой.

— К Заире пошел, — переговаривались женщины, думая, что невеста не слышит. — Прямо со свадьбы.

— Да и правильно. Как с такой в постель ложиться?

— После того, что случилось с Азатом…

Мадина сидела на жесткой кошме, нервно сжимая пальцами края платья. Чужие слова раз за разом прокручивались в голове, царапая внутри чем-то острым и унизительным.

На шее, обжигая холодом, висело кольцо на тонкой цепочке. Символ обручения с мертвецом. По закону его должны были снять сразу после обряда. Но про нее забыли. Или не захотели вспоминать.

Мадина пальцами коснулась металла. Оловянное. Самое дешевое. Не благородное серебро, не яркое золото. Даже в этом маленьком символе ей отказали в ценности.

По обычаю их аула младший брат должен был взять в жены вдову старшгего брата. Только Мадина вдовой не была. Не успела ею стать — Азат ушел в землю раньше, чем успел коснуться ее руки под венечным покрывалом. И все же ее отдали Азнауру.

Ее собственный отец настоял на этом. Он пришел в дом к отцу Азата на третий день после похорон. Говорил путанно, униженно пряча глаза. Суть была горькой: калым за дочь уже выплачен и потрачен. Дочь опозорена слухами, никто другой на ней не женится. Пусть младший брат возьмет ее, как взял бы, будь она законной женой Азата. Пусть хоть так она смоет свой позор.

Старик согласился. Не из милосердия, нет, из долга перед памятью старшего сына. Азат выбрал эту девушку. Значит, она должна остаться в их роду.

За окном сгущались сумерки. Горы проступали черными зубцами на фоне тускнеющего неба. Ветер свистел в щелях стен, тянул в дом холод. Мадина поежилась. Ей было холодно. Но это было ничто по сравнению с тем, что сжимало грудь изнутри.

Обида жгла сильнее.

Она знала, что он придет. Азнаур. Человек, которому вместе с наследством досталась и ее жизнь. Младший брат, вынужденный донашивать чужую судьбу: носить имя покойного и исполнять его обязанности. И вот теперь — делить постель с его женщиной.

Мадина вздрогнула, когда дверь распахнулась с такой силой, что створка ударилась о стену.

Он вошел.

Она не подняла глаз. Смотрела на собственные руки, сжатые в кулаки на коленях. Слышала, как мужчина тяжело ступает по полу, как сбрасывает бурку на деревянную лавку у стены. Слышала его усталое дыхание.

Азнаур прошел к столу, достал из-за пояса плоскую фляжку, отпил, запрокинув голову. Кадык дернулся под загорелой кожей. В этот миг горло Мадины судорожно сжалось в ответ — ей показалось, что это она глотала обжигающую, дерущую внутренности чачу, пытаясь залить пожар обиды.

Тишина в сакле стала давящей. Мадина чувствовала, как колотится сердце, быстро, панически, глухими ударами о ребра.

— Ложись, — сказал он наконец.

Голос был низкий, грубый. В нем не было ни капли тепла. Ни намека на то, что он обращается к женщине. Он произнес это так, будто приказывал собаке убраться с дороги.

— Спать, — добавил, не поворачиваясь.

Мадина медленно подняла голову, глядя на его широкую спину. Внутри все кричало от унижения, но она заставила себя не отводить глаз, хотя дыхание перехватило от страха. Она не посмела спорить, не посмела возразить, но и подчиниться сразу не смогла — тело будто окаменело.

— Азнаур... — имя сорвалось с ее губ негромко, почти на выдохе.

Он резко обернулся.

Впервые за весь этот бесконечный, кошмарный день его глаза встретились с ее глазами. Темные, почти черные — цвета смолы, цвета обугленного дерева. В них не было ни жалости, ни даже презрения. Только жгучая ненависть, которую он, кажется, даже не пытался скрыть.

— Не смей называть меня по имени, — процедил он, сжимая кулаки. — Я здесь только потому, что так велел отец.

Мадина кивнула. Говорить не могла. Ком в горле давил.

Он подошел ближе. Навис над ней, загораживая собой тусклый свет от очага. Мадина, почувствовала, как от него пахло сладкими, цветочными духами. Духами той, с кем он был до этого.

— Тебе интересно, почему? — спросил он, глядя поверх ее головы, в пустоту. — Почему я ушел к другой в свою же брачную ночь?

Мадина снова кивнула. Слегка заметное движение подбородка.

Азнаур наклонился ниже. Горячее дыхание, пропитанное чачей, обожгло ее щеку.

— Потому что брат гниет в земле из-за тебя. Из-за твоей прогулки к реке. К тому приезжему. Из-за твоего предательства.

— Я… я никуда не ходила, — голос сорвался. — Никто меня не звал. Я была у тети Салимат. Шила приданое…

— Не ври!

Ладонь с грохотом ударила по стене у ее головы.

Мадина вздрогнула, вжалась спиной в шершавое дерево.

— Свидетели были, — продолжал он, нависая над ней.

Лицо исказилось, и на мгновение она увидела в нем живого человека.

Разломанного изнутри.

— Тебя видели у реки. С ним. Он ушел с деньгами в тот же вечер. А наутро нашли Азата. С разбитой головой в ущелье.

Он склонился ниже.