Кавказ. Жена старшего брата

Тень на пороге

Мадина еще несколько секунд сидела неподвижно, боясь дышать и прижимая руки к груди, словно щит. Она ждала, что из ночной мглы вот-вот материализуется чья-то фигура, но порог оставался пустым.

Мадина поднялась и осторожно подошла к двери. Выглянула во двор.

Ей показалось, что она опоздала всего на мгновение. Словно кто-то только что стоял здесь.

Она закрыла дверь на засов, но страх не ушел — он просто спрятался глубже, напоминая, что в этом доме она теперь всегда будет ждать удара.

Вернувшись на топчан, Мадина закуталась в одеяло до самого подбородка. Лежала с широко открытыми глазами, всматриваясь в темноту, где все еще мерещились чужие тени.

Утро ворвалось в саклю серым светом, просачиваясь сквозь щели в ставнях. Глаза жгло от недосыпа, в висках стучала тупая боль, но уснуть она так и не смогла. Стоило на секунду провалиться в забытье — перед ней снова вставало лицо Азнаура. Жесткое. Полное ненависти.

И его голос.

Мадина села на топчане, обхватив колени руками и пытаясь согреться, но тело затекло, а ноги словно одеревенели. Каждое движение давалось с трудом. Превозмогая слабость, она заставила себя встать.

Босые ноги коснулись холодного глиняного пола, по телу пробежала дрожь.

Она медленно прошлась по сакле.

Как по клетке.

Одна комната. Низкий потолок, почерневший от дыма. Очаг в углу, заваленный старой золой и недогоревшими головешками. Топчан Азнаура, застеленный овечьей шкурой, которая источала мужской запах.

Все здесь было его. Сапоги у порога. Кинжал в потертых ножнах. Кисет на столе.

Все пахло им.

Чужим.

Враждебным.

На столе валялись остатки вчерашней свадьбы: горсть грецких орехов, кусок овечьего сыра, жесткая лепешка. Все сметено в кучу, словно после пира зверей. На полу под столом лежала пустая фляжка из-под чачи.

Мадина взяла глиняный кувшин, тяжелый и неудобный, и вышла за водой.

Аул просыпался медленно и неохотно. Дым поднимался из труб, где-то блеял скот, кричали петухи.

Мадина спустилась по узкой тропинке к колодцу. Движения ее были механическими. Опустить ведро. Вытащить. Перелить в кувшин. Не думать. Не чувствовать.

У колодца стоял старик — один из родственников Азнаура. Он кивнул ей и отвернулся. Не поздравил с замужеством. Не сказал ни слова.

Мадина не была признанной женой. Она была обузой. Пятном на чести рода, которое пытались смыть старым обычаем — отдав младшему брату то, что принадлежало старшему.

Она подхватила кувшин и поспешила обратно, чувствуя на себе тяжесть осуждающих взглядов. Женщины у соседних домов останавливались, шептались, прикрывая рты ладонями. Она слышала обрывки слов:

— ...позор... — ...бедный Азнаур, взял на себя... — ...такая тихая была, а вон что натворила... с городским шашни крутила за спиной жениха.

Мадина сжала зубы. Приказала себе не оборачиваться. Не отвечать. Просто идти.

Когда она вернулась в саклю, Азнаур уже был дома.

Он стоял посреди комнаты, стягивая через голову рубаху. Спина у него была широкая, мускулистая. Мышцы перекатывались под кожей, пока ткань тянулась вверх.

Почти как у Азата.

Но не совсем.

У старшего брата был длинный неровный шрам от когтей медведя на левом плече — он хвастался им, рассказывая, как в пятнадцать лет загнал зверя в ловушку. У Азнаура шрама от медведя не было. Зато под правой лопаткой тянулась ровная белая полоса.

Услышав ее шаги, он обернулся. Его взгляд скользнул по ней. По мокрому от росы подолу юбки, по кувшину в руках. И снова стал отстраненным и безразличным. Словно она была невидимой служанкой.

— Надо топить, — сказала она первой, нарушая тишину. Голос звучал сипло. Горло все еще болело от вчерашних рыданий.

— Топи, — буркнул он, натягивая свежую рубаху из грубого домотканого холста.

Затем прошел к столу, смял в ладони остатки вчерашней лепешки, сунул в рот. Жевал медленно, глядя в окно на хмурое небо

Мадина поставила кувшин, принялась растапливать очаг. Руки дрожали, и огниво постоянно выскальзывало из пальцев. Искры сыпались на сухой хворост, но не разгорались. Она чувствовала его взгляд.

Тяжелый.

Оценивающий.

Осуждающий.

— Собирайся, — вдруг сказал он. — Надо идти к отцу.

К старику Арсену, который потерял старшего сына и получил в дом младшего его несостоявшуюся вдову.

Мадина кивнула, не оборачиваясь. Огонь наконец разгорелся, языки пламени жадно потянулись к сухому дереву.

Когда она переоделась, выйдя из-за занавески, он уже стоял у двери, готовый к выходу.

Прислонившись к косяку, ждал.

Мадина шагнула к нему. И в тот же момент Азнаур схватил ее за запястье. Прижал к стене.

— Ты знаешь, о чем я думаю каждый раз, когда смотрю на тебя? — голос его сорвался на полушепот, от которого по коже пробежал ледяной холод.