Кавказ. Жена старшего брата

Дни ожидания

Дни тянулись медленно. Мадина просыпалась с рассветом, когда первые серые проблески света едва пробивались сквозь щели в ставнях. Топчан Азнаура за занавеской был пуст. Холодный, не примятый. Он не ночевал дома.

Она поднималась, кутаясь в шаль — в сакле было холодно, очаг за ночь гас. Босые ноги ступали по ледяному глиняному полу, и от каждого шага по телу пробегала дрожь. Она растапливала очаг — раздувала угли, подкладывала щепки, пока не разгорался огонь.

Ставила воду греться в котелке. Месила тесто для лепешек, которые Азнаур все равно не будет есть. Руки двигались сами собой, механически. Подметала пол, хотя он и так был чистым. Таскала воду из колодца, ведро за ведром, пока плечи не начинали болеть от тяжести. Стирала белье в ледяной воде.

Руки покраснели, кожа потрескалась. Спина ныла от постоянных наклонов. Но она не останавливалась. Работала до изнеможения, до тех пор, пока тело не отказывалось повиноваться.

Работа помогала не думать. Не считать дни. Не сойти с ума от ожидания.

Арсен все еще не сходил к тете Салимат.

Каждое утро Мадина просыпалась с надеждой. Сегодня он придет и скажет, что поговорил с теткой. Что та подтвердила, что она говорила правду.

Но дни шли один за другим — серые, одинаковые, пустые. Арсен молчал.

А Азнаур...

Азнаур демонстрировал свою ненависть с методичностью палача.

В день после визита к отцу он вернулся поздно вечером, когда в окнах уже горели огни, а аул затихал, готовясь ко сну.

Мадина сидела у очага, склонившись над его старой рубахой. Штопала дыру на локте мелкими, аккуратными стежками. Нитка то и дело путалась, выскальзывала из иглы. Она услышала шаги у калитки и подняла голову.

Дверь распахнулась. Азнаур вошел, не глядя в ее сторону. Даже не повернул голову. Прошел мимо, словно ее не существовало. Остановился у стола.

Мадина смотрела на его широкую спину, на то, как напряглись плечи.

Ужин стоял на столе. Свежие лепешки. Тушеная баранина с луком и морковью. Пиала с холодным молоком.

Он смотрел на еду долго. Мадина видела, как его кулаки сжались, как дрогнули пальцы. Потом он развернулся и вышел, не сказав ни слова.

Мадина осталась сидеть, сжимая в руках рубаху. Слышала, как он пошел к соседям. Через полчаса вернулся что-то жуя. Губы блестели от жира. Он вытер их тыльной стороной ладони.

— Стряпню свою со стола убери, — бросил, не глядя на нее. — Скотине отдай.

Она сжала ткань в руках так сильно, что игла впилась в палец. Капля крови выступила на коже, растеклась темным пятном по белой ткани.

— Я готовила для тебя, — произнесла, не поднимая глаз.

— Я не ем из рук убийцы.

Он прошел к своему топчану за занавеской. Лег, развернувшись к стене.

Мадина глядела на кровь на ткани. Потом встала. Подошла к столу. Собрала лепешки, баранину. Все, что готовила несколько часов.

Вынесла во двор. Там, в темноте, собаки уже крутились у ее ног, почуяв запах. Она высыпала им еду и смотрела, как они жадно рвут мясо, огрызаясь друг на друга.

Вернулась в саклю. Закрыла дверь. Легла на свой топчан, натянув одеяло до подбородка.

Лежала в темноте, слушая его дыхание за занавеской. Он не спал. Она знала это. Дыхание было неровным и прерывистым. Он лежал и ненавидел ее каждой клеткой своего тела, каждым вдохом.

И Мадина лежала, глядя в темноту, чувствуя, как эта ненависть заполняет саклю, вытесняет воздух, душит.

На следующий день она проснулась раньше обычного. Решила, приготовит что-то особенное, что любили в их семье. Может быть, это смягчит его.

Хинкали. Те самые, с говядиной и зеленью.

Патимат учила ее лепить их, когда все еще было хорошо. Показывала, как раскатывать тесто — тонко, почти прозрачно. Как класть начинку — щедро, не жалея. Как защипывать края.

— Смотри, девочка, — говорила она, — хинкали — это не просто еда. Это любовь, вложенная в каждую деталь. Азат их обожает. Ты будешь готовить ему, и он будет счастлив.

Мадина работала весь день. Руки разболелись от постоянного замеса. Тесто должно быть упругим, эластичным. Спина ныла от наклонов над столом. Пальцы устали от защипывания. Каждый хинкали требовал точности и терпения.

К вечеру на столе стояла полная миска. Хинкали лежали горкой, дымились, источая мясной аромат. Идеальные. Такие, какими их учила делать Патимат.

Мадина смотрела на них, и в груди встрепенулась надежда. Робкая, почти детская.

Азнаур вошел, когда солнце уже садилось за горы, окрашивая небо в багровый цвет. Он остановился на пороге, принюхался. Лицо его на мгновение изменилось. Глаза расширились, в них мелькнуло что-то. Узнавание? Память? Боль?

Мадина увидела это. Увидела, как он вспомнил. Как на секунду вернулся в прошлое, где Азат сидел за столом, смеялся и уплетал хинкали.

Азнаур подошел к столу. Посмотрел на миску. Рука его дрогнула, потянулась было к еде...

Потом он поднял миску и высыпал все содержимое в помойное ведро. Хинкали полетели вниз, смешиваясь с очистками и мусором.