Кавказ. Жена старшего брата

Суп из крапивы

Следующие несколько дней были какими-то странными. Азнаур перестал быть грубым с ней. Это было заметно сразу, с первого же утра после их разговора. Он больше не бросал в ее сторону злых, полных ненависти взглядов. Не цедил сквозь зубы колкости, от которых хотелось съежиться и спрятаться. Не хлопал дверью так, чтобы стены дрожали.

Приходил домой к обеду, садился за стол и молча ел то, что она готовила. Неважно, был ли это простой суп или мясо с овощами. Азнаур ел все без разбора, не жалуясь, не комментируя, не морщась.

Когда заканчивал, благодарил коротким "спасибо" или просто кивком головы. И в этих скупых, почти формальных знаках внимания читалось что-то новое, чего раньше не было никогда. Уважение. Или просто базовая человечность, о которой он наконец вспомнил.

Но при всем этом он избегал Мадину. Избегал настойчиво, упорно, словно она была чем-то опасным, к чему нельзя приближаться слишком близко. Если она входила в комнату, где он находился, Азнаур почти сразу находил причину выйти. Вспоминал, что нужно проверить стада, или починить ту самую покосившуюся калитку, которую он все обещал исправить, или сходить к соседу за инструментом.

Если она подходила к очагу, чтобы помешать в котелке варево или подбросить в огонь сухих веток, он молча отходил к окну и стоял там, пока она не заканчивала свои дела и не отходила. Не смотрел ей в глаза. Всегда отводил взгляд в сторону, изучал что-то на стене или на полу, находил вдруг очень интересным узор на собственных ладонях.

И по ночам он уходил из дома. К Заире. Как и раньше. Ничего в этом не изменилось. Мадина слышала, как скрипела дверь, когда он выходил. Это случалось поздно вечером, обычно уже после того, как они оба ложились спать. Он на свой топчан у дальней стены, она на свой.

Лежали в темноте, делая вид, что спят, хотя оба прекрасно знали, что другой не спит тоже. Просто лежали и ждали. А потом дверь тихо скрипела, и его шаги удалялись по тропе. И Мадина лежала после этого с открытыми глазами, глядя в темноту потолка, слушая, как ветер воет в щелях стен.

Под утро он возвращался. Всегда так же — тихо, крадучись. Дверь открывалась почти беззвучно, только поскрипывание старых петель выдавало его появление. Он проходил к своему топчану, стараясь не шуметь. Осторожно снимал сапоги, чтобы они не стукнули о пол, ложился, отворачиваясь лицом к стене. Дышал глубоко, пытаясь изобразить сон, хотя Мадина знала, что он не спит еще долго. Лежит и смотрит в стену, думая о чем-то своем.

Она каждый раз делала вид, что спит. Это стало своего рода молчаливой договоренностью между ними. Мадина лежала совершенно неподвижно. Слушала его дыхание, которое постепенно выравнивалось и замедлялось. Слушала, как он ворочается на топчане, пытаясь устроиться поудобнее.

Иногда от него пахло табаком. Иногда — чачей, если он пил. А иногда — той самой приторной цветочной парфюмерией, которую так любила носить Заира. Сладкий, навязчивый запах, от которого хотелось зажать нос. И это было хуже всего. Мадина лежала, вдыхая женский запах, принесенный с чужого ложа, и чувствовала, как ярость разливается внутри по венам.

Он извинился перед ней. Пообещал больше не быть жестоким, не унижать, не грубить. Но ничего не изменилось по-настоящему. Он все так же уходил каждую ночь к другой женщине. Проводил там время, которое должен был проводить дома, с женой. Возвращался под утро, пропахший ее духами.

А Мадина все так же оставалась одна. В холодной, сырой сакле. С пустым очагом в груди, который никакими дровами не растопить.

***

Мадина решила приготовить суп из крапивы. Она любила это блюдо. Не потому, что оно было особенно вкусным или сытным. Хотя, если добавить мяса, лука и соли, получалось неплохо. Любила потому, что суп напоминал ей о бабушке. Та часто готовила его, когда Мадина была маленькой. Особенно весной, когда молодая крапива только-только начинала пробиваться у ручья, нежная и сочная.

Бабушка брала ее за руку, и они шли вдвоем собирать зелень. Мадина несла корзинку, чувствуя себя взрослой помощницей. Бабушка учила ее, как правильно срезать стебли, чтобы не обжечься, как выбирать самые молодые побеги, как промывать листья в холодной воде.

А потом они возвращались домой, и бабушка колдовала у очага, напевая что-то тихонько под нос, а Мадина сидела рядом на маленькой скамеечке и смотрела, как ловко морщинистые руки режут, перемешивают, добавляют специи.

— Крапива — она злая снаружи, но добрая внутри, — говорила бабушка, помешивая суп деревянной ложкой. — Жжется, кусается, а в животе — лечит и греет. Запомни, внученька, не все то плохо, что колется.

Мадина тогда кивала, не очень понимая, о чем речь. Просто любила слушать бабушкин голос и нюхать аромат, который поднимался от котелка.

Теперь бабушки давно не было. Ушла во сне, когда Мадине было двенадцать. Но крапивный суп остался. И каждый раз, когда Мадина его варила, ей казалось, что бабушка где-то рядом, смотрит и одобрительно кивает.

Только вот крапива закончилась. Надо было идти к ручью, набрать свежей зелени. Заодно и проветриться. В сакле стало душно от постоянного дыма, который плохо уходил через покосившуюся трубу, и от тяжелых мыслей, которые крутились в голове с утра до вечера, не давая покоя.

Мадина взяла плетеную корзину. Сунула за пояс небольшой нож с коротким, но острым лезвием. Накинула на голову платок, завязав его концы под подбородком, чтобы ветер не сдул.