Кавказ. Жена старшего брата

Цепочка

Заира стояла на тропе в нескольких шагах от Мадины, небрежно прислонившись плечом к стволу дерева и улыбалась. Той самой улыбкой, полной превосходства и снисходительной жалости, от которой хотелось подойти и дать пощечину.

На ней было темно-синее платье с тонким кружевным воротничком. Явно городское, из дорогой ткани. Сшито хорошо, по фигуре, подчеркивая талию и грудь. Лицо напудрено, губы подкрашены. Она выглядела ухоженной, довольной собой, как женщина, которая точно знает, что она красива и желанна.

А на шее у нее висела золотая цепочка.

Тонкая, изящная, с маленьким кулоном в виде полумесяца. Она поблескивала в неярком утреннем свете, притягивая взгляд. Та самая цепочка, которую Азнаур покупал у торговца несколько дней назад.

Мадина своими глазами видела эту сцену. Случайно, просто проходила мимо лавки, когда он там стоял. Видела, как долго торговался, перебирая в руках тонкую золотую нить. Как отсчитывал деньги. Много денег. Как аккуратно заворачивал покупку в кусок ткани и прятал за пазуху, оглядываясь по сторонам. В тот момент, у Мадины мелькнула глупая, наивная мысль — что, может быть, это для нее. Что он хочет как-то загладить вину. Подарить что-то. Попытаться начать сначала.

Какой же она была дурой.

Теперь эта цепочка висела на шее Заиры, насмехаясь над Мадиной и ее глупыми надеждами.

— Не задабриваю, — ответила Мадина, отворачиваясь обратно к крапиве и возобновляя работу. — Просто готовлю. Это обязанность жены.

— Готовишь, — в голосе Заиры слышалась нескрываемая насмешка. — А он все равно ко мне приходит. Каждую ночь, между прочим. Знаешь, что он мне вчера сказал, когда мы лежали?

Мадина молчала. Продолжала резать крапиву, стараясь не обращать внимания. Не глядела на Заиру. Просто работала.

— Сказал, — продолжала Заира, явно наслаждаясь каждым произносимым словом, — что дома ему душно. Что ты напоминаешь ему о том, какую ошибку он совершил. Смотреть на тебя неприятно, понимаешь? Некомфортно.

Нож дрогнул в руке Мадины. Лезвие съехало в сторону и полоснуло по пальцу. Острая, жгучая боль пронзила кожу. Кровь выступила яркой каплей, затем потекла по ладони тонкой красной струйкой.

Мадина зажала порез другой рукой, но не подала виду. Не вскрикнула, не отдернула руку. Просто сжала зубы и продолжала сидеть.

— А у меня ему легко, — Заира усмехнулась, довольная произведенным эффектом. — Понимаешь? У меня ему хорошо. Я не напоминаю ни о чем плохом. Не смотрю на него с укором. Не заставляю чувствовать себя виноватым. Я просто женщина. Теплая, живая женщина, которая умеет его порадовать. Его женщина. По его собственному выбору, а не по принуждению.

Она оттолкнулась от дерева и сделала несколько шагов ближе к Мадине. Остановилась прямо над ней, нависая сверху.

— Ты же понимаешь, что он никогда тебя не полюбит? — спросила, наклоняясь и заглядывая Мадине в лицо, пытаясь поймать ее взгляд. — Ты для него навсегда останешься ошибкой.

Мадина резко встала, задев ногой корзину. Та опрокинулась на бок, и нарезанная крапива высыпалась на землю.

— Ты закончила? — спросила она, наконец поднимая глаза и глядя Заире прямо в лицо.

— Нет, — улыбнулась Заира. — Еще не закончила. Хочу, чтобы ты окончательно поняла и приняла простую истину: Азнаур мой. А ты — просто обуза, от которой он не может избавиться из-за проклятого обычая. Жена по бумажке, но не по сердцу.

Она протянула руку и легким, почти невесомым движением поправила сбившийся платок на голове Мадины, заправляя выбившуюся прядь волос обратно под ткань. Жест был до странности нежным, но при этом полным презрения и превосходства. Это было унижение, упакованное в фальшивую заботу.

— Вари свои супы, — сказала Заира мягко, убирая руку и отступая на шаг. — Стирай его рубашки в ледяной воде. Прибирай в этой развалюхе, которую он выбрал для тебя нарочно. Играй в примерную хозяйку. Но всегда помни одно: когда ему нужна настоящая женщина — не прачка, не кухарка, а женщина, — он приходит ко мне. Понятно?

Она не стала дожидаться ответа. Просто развернулась и пошла прочь по тропе. Не торопясь, покачивая бедрами, зная, что Мадина смотрит ей вслед.

Мадина стояла неподвижно. Порезанный палец пульсировал ноющей болью, и кровь продолжала капать на юбку. В груди клокотала смесь ярости, обиды и бессильной злости. Хотелось закричать. Или заплакать. Или схватить камень и швырнуть вслед этой самодовольной твари.

Но Мадина не сделала ничего из этого. Она просто стояла и смотрела, как Заира удаляется, пока та не скрылась за поворотом тропы.

Потом опустила взгляд на рассыпанную крапиву. На опрокинутую корзину. На свою окровавленную руку.

Она не стала собирать крапиву обратно. Оставила корзину лежать на земле. Вытерла кровь с пальца о подол юбки и побежала обратно.

Когда Мадина ворвалась в саклю, Азнаур был дома. Он сидел за столом, склонившись над старой кожаной уздечкой, которая треснула в нескольких местах и требовала починки. В руках у него была игла с вощеной ниткой, которой он методично сшивал разошедшиеся швы. Услышав грохот распахнувшейся двери, он поднял голову.

— Ты... — начал, но Мадина его не слушала.