Кавказский холоп. Перевоспитание мажора

1

В моей голове только что убили любовника. Прямо на белом песке Мальдив, под шум волн, его пронзают шпагой, а я, рыдая, сжимаю в руках его окровавленный камзол…

— Тридцать литров, я сказал! Ты чё глухой, дебил?!

Меня вышвыривает из сладких грез с такой силой, что я едва не прикусываю язык. Роман с бархатной обложкой, который я вдохновенно перечитываю перед завтрашним прослушиванием, со звонким шлепком шмякается на стол.

За окном заправки — ни души. Только бархат ночи, звезды и этот индюк. Огромный, накачанный, возвышается над нашим щуплым Виталиком, как Кинг-Конг над орешком. Его спорткар — алая пуля, стоящая больше, чем я заработаю за десять жизней, хищно поблескивает фарами.

Виталик, бедный мой Виталик, буквально растворяется в тени этого монстра. Еще секунда — и от парня останется мокрое место.

Как его вообще мама выпустила из дома?

— Вот черт, — выдыхаю я, отодвигая стул.

Я — Арина Булкина. Будущая императрица сцены и экрана. Мое имя ещё прогремит на всю страну. Но сейчас я просто менеджер в тесной юбке-карандаш, тащусь на каблуках в туфлях-лодочках по ночной трассе.

Выхожу из здания заправочной станции. Ночь бьёт в нос терпким запахом разогретого асфальта и полыни. Сверчки. Тишина. И я.

— Доброй ночи. Я менеджер станции, Арина Ивановна. В чём проблема? — интересуюсь ледяным тоном.

Я репетировала этот тон, представляя, что обращаюсь к назойливому фотографу на красной дорожке.

Огромная спина, обтянутая дурацкой футболкой с надписью GUCCI медленно, как башня танка, разворачивается.

Я забываю, как дышать…

Это лицо.

Оно везде. В новостях, в светских хрониках, в моих кошмарах о недосягаемых красавчиках. Наглые, дерзкие глаза, цвет которых в темноте кажется расплавленным янтарем. Скулы, точеные, будто их вырубил скульптурный гений. Идеально очерченные губы, сложенные в презрительную усмешку.

Давид Багратиони.

Тот самый мажор, которому папа-олигарх купил пол-Грузии, а он ради развлечения гоняет по ночной Москве на тачках стоимостью с небольшой завод. Тусовщик, наглец и главный герой всех новостных лент. И тот самый тип, из-за которого у меня сейчас предательски дрожат колени.

— Проблема? — его голос, хриплый и низкий, прокатывается по моей коже, оставляя мурашки. Он скользит по мне взглядом, задерживается на вырезе блузки, потом на бедрах. И в этом взгляде — ни грамма уважения. Только прицельная оценка. — Проблема, Ариночка, в том, что твой шланг не работает, когда я хочу заправиться.

С этими словами он с издевательской грацией всовывает мне в руки бензиновый пистолет. Тяжелый и холодный.

— Давай, залей мне полный бак, пышка, — говорит он это так спокойно, будто заказывает кофе. — А потом, — он шагает ближе, перекрывая свет фонарей своей массивной фигурой, и я физически ощущаю жар его тела, — можешь подержать другой мой шланг. За отдельную плату, разумеется. Две сотни сверху. Идет?

В голове звенит. Шланг?! Он что, это серьезно?! Этот напыщенный индюк только что предложил мне…

Я вспыхиваю. В буквальном смысле. От злости, стыда и дикого, необъяснимого притяжения, от которого сводит скулы. Воздух между нами становится липким и опасным.

— У нас кризис, — выдавливаю я сквозь зубы, приходя в себя. — По талонам. Десять литров на руки. Остальное — по законам физики и постановлению правительства, — это звучит глупо, но я уже включаю режим несгибаемой бизнесвумен.

— Кризис? — смеется он. Смех — низкий, бархатный, наглый и такой волнующий. — У Багратиони нет кризисов. Только аппетит. И он, — он многозначительно опускает глаза на мои руки, сжимающие пистолет, — просыпается, когда рядом такие… вкусные менеджеры.

Он стоит так близко, что я слышу запах его дорогого парфюма, смешанный с запахом бензина и вседозволенности. Горячее дыхание касается моей шеи, и меня пробивает дрожь, не имеющая ничего общего с холодом.

Но внутри, где-то глубоко, злость сворачивается в тугую пружину.

Значит, Давид Багратиони? Весь мир у твоих ног, да? Папины заводы, вино и сухофрукты?

Моя рука скользит в карман форменного жилета. Пальцы нащупывают холодный рифленый корпус электрошокера. На трассе много придурков. А этот — самый наглый, самый красивый и самый опасный.

— Ну, что застыла? — шепчет он, почти касаясь губами моего уха. — Подержишь шланг? Или трусишь?

Вот это слово — лишнее.

Я медленно поднимаю на него глаза. В голове проносится мысль: «Только попробуй еще раз назвать меня пышкой или предложить подержать твой дурацкий шланг, и я поджарю твой ядрёный зад так, что ты забудешь, как выглядит твой спорткар, Багратиони».

Я чувствую, как бешено стучит сердце. Он красавец, от которого у любой нормальной девушки случился бы тепловой удар. Но в его взгляде я вижу только самодовольство и жажду собственничества.

Он думает, что я куплюсь на его имя. На его тачку. На этот взгляд?

Он просто не знает, с кем связался.

— Значит, шланг, да? — переспрашиваю я, чувствуя, как внутри разгорается опасный азарт. Сейчас это не просто заправка. Это сцена. Моя сцена. И я собираюсь сыграть свою роль так, чтобы этот мажор запомнил ее навсегда.

Пальцы сжимают шокер в кармане. Я улыбаюсь ему самой невинной, самой обворожительной улыбкой, которую когда-либо репетировала перед зеркалом.

И делаю шаг вперед. Навстречу его надменному взгляду и его шлангу...