Каждая частичка меня

Глава 3

Спустя всего три дня после переезда мама устроила вечеринку. Не милый дружеский ужин в честь новоселья, а настоящую вечеринку, потому что иначе не умела. Она любила привлекать к себе внимание, что зачастую даже не требовало усилий. Ей было достаточно оставаться очаровательной, приветливой и милой, чтобы нравиться миру, который как будто нарочно не замечал, как она его обманывала.

Мама была со всеми натужно дружелюбной, чрезмерно учтивой и фальшиво вежливой. Она всегда улыбалась, руки держала перед собой, и только время от времени запускала пальцы в волосы, поправляя их, даже если в этом не было необходимости. У неё было особое умение располагать к себе кого бы то ни было. Если кто хотел ей пожаловаться, она поджимала губы и кивала в такт произносимым словам; если кто был неловким в общении, давала зацепки, чтобы развить разговор; если кто делился счастливой новостью, открывала руки для объятий и громко смеялась; если кто был угрюм и несговорчив, болтала без умолку и обо всем. Наверное, у меня тоже был бы шанс поддаться её чарам, если бы я не была единственным человеком, с которым она не церемонилась. Мама не находила смысла растрачивать талантливое притворство и на меня, не скрывая той, кем, наверное, меньше всего хотела быть.

Мне не нравилось видеть, как мама общалась с другими людьми, потому что знала, что, вернувшись домой, она будет их высмеивать. Она подсмеивалась над ними, порой даже изображала, что мне никогда не казалось забавным. И всё же мама делала это всякий раз, как будто была глупой популярной старшеклассницей, которую обожали все, когда она всех втайне ненавидела.

— Ты не понимаешь, — всякий раз с тяжелым вздохом она сдавалась, махнув на меня рукой. Тут же становилась угрюма и раздражительна, когда я не меняла своего выражения, что по большей части было неизменно угрюмым.

Тем не менее, мне всегда казалось, что я понимала всё намного больше неё. Невзирая на поданный с раннего детства пример, почему-то мне хватало сознательности понимать, что всё было неправильным, особенно мы. Хоть и для многих мама была совершенством.

На треклятую вечеринку она пригласила не только старых друзей, но и новых соседей. Накануне навестила всех до единого — от начала улицы и до самого её конца. Приготовила для каждого пакетик магазинного печенья, подогретого в микроволновке, чтобы сошло за домашнее, и приветливую улыбку, действующую, как обычно, безотказно. Уверена, пришли не все, потому что не могла вся улица поместиться в одном маленьком доме. И всё же казалось, что людей было слишком много. И они ходили по дому обутые, оставляя на полу следы уличной пыли, громко болтали между собой, ели заказанные из ресторана за углом канапе и запивали игристым шампанским, что будто бы не заканчивалось.

Похоже, обо мне мама никому не рассказала. Многие из тех, кто пришел, обязательно с напускным сожалением говорили что-то вроде — «Жаль, что мы оставили дома своих сына или дочь», имена которых я не удосужилась запомнить. Всё равно у меня не было шанса завести ни с одним из их детей дружбу, потому что для этого мне не доставало смелости, когда у сверстников не хватало ко мне интереса, что свел бы меня хотя бы с одним из них.

Я чувствовала себя как под стеклянным колпаком. Все меня рассматривали, кивали и подмигивали, будто были старыми знакомыми, с которыми я могла разделять общий секрет. Теперь я знаю, что была всем тем людям неинтересна, и они проявляли внимание из вежливости, но тогда, казалось, будто я нравилась им, как это делала мама, что заставляло ощущать на коже мурашки неловкости. Улыбаясь им в ответ, я чувствовала себя такой же обманщицей, какой была мама, за что гневалась на саму себя всю последующую ночь.

Почему-то решила, что во многом был виноват мой внешний вид. Мама нарядила меня в милое платье, волосы обвязала внизу шелковой лентой, нанесла на щеки немного своих румян, превратив в безжизненную и пустую фарфоровую куклу. Скорее в угоду себе, нежели назло ей, я умыла лицо, выбросила чёртову ленту в мусор, разорвала манжет на платье, будто бы не нарочно зацепилась за что-то. В неопрятности я чувствовала себя намного лучше, хоть и совершение подобного должно было привлечь только лишнее внимание.

Мама была слишком занята, чтобы заметить, как я всё испортила. Проходя мимо, она не замечала меня, пока этого не делал кто-то другой. После этого я могла наблюдать, как женщина мило улыбалась, а затем легко взмахивала в воздухе рукой, мол «ничего важного», а затем переводила разговор в другое русло, быстро обо мне забывая.

Спустя несколько часов из всеобщей любимицы я превратилась в невидимку. У меня начала кружиться голова от людей, которых как будто становилось всё больше, как и пустых тарелок с бокалами. В воздухе витал чарующий аромат шампанского, от одного запаха которого можно было опьянеть, что, казалось, я невольно сделала. А может быть, просто перепутала виноградный сок с шампанским, чего никто не сумел в суматохе заметить.

Звук рассерженного фортепиано коснулся моего слуха, всполошив за доли минуты. Я рванула в гостиную, будто там кто устроил склоку, которую не хотелось пропустить, где заметила за инструментом незнакомого мужчину. Он открыл крышку и нажал на выученную последовательность клавиш, что выдали пронзительно неприятный звук. И если меня его действия разозлили, то многих позабавили.

Кто-то попросил сыграть, но незнакомец лишь пожал плечами — «Прости, друг, но инструмент расстроен», из-за чего в гостиной взорвался близкий к театральному возглас, что быстро сменился смехом. Гости разбрелись, когда я осталась стоять перед фортепиано, мысленно перед ним извиняясь, будто оно действительно могло затаить обиду за столь невинное упущение. Ведь я упустила его с виду. Потерялась среди людей, забыв оградить его от них.

— Умеешь играть? — я не заметила того самого мужчину, когда он подошел и проследил за моим немигающим взглядом.

— Я как раз подыскиваю для неё учителя, — мама появилась, будто из ниоткуда, когда я не успела даже понять, что обращались ко мне. Её ладони легли на мои плечи и легонько сжали их, предупреждая, чтобы я не смела произнести ничего лишнего, хотя впрочем мне и без того не было чего сказать.