Каждая частичка меня

Глава 4

Бернарду было двадцать, когда он стал моим учителем. Он был студентом Королевской академии музыки и искал дополнительный заработок, потому что выплачиваемой стипендии на жизнь не хватало. Это был его первый опыт преподавания, о чем было сложно догадаться, ведь с первого занятия мы неплохо ладили. Он превосходил многих школьных учителей, не говоря уже о том, что проводить время с ним было намного приятнее, чем с матерью. Однажды парень признался, что не любил детей, но оставленное мамой объявление в газете было первым, что попалось на глаза, поэтому он решил рискнуть, поскольку предлагаемая оплата будущих занятий была вполне приличной.

— К счастью я встретил тебя, и мне удалось не пожалеть об этом отчаянном шаге, — парень улыбнулся, щелкнув пальцем по моему носу, что за годы знакомства стало сродни привычки.

Я не могла поверить Берни, невзирая на то, что он был единственным, кому я могла доверять. Обмануть себя, будто кому-то было приятно моё общество, было почти невозможно. Годы жизни с матерью научили не верить никому, кроме себя. Вокруг сплошь и рядом только лесть и обман, за ширмой которых обязательно припрятана выгода. У всего был мотив. Или, по крайней мере, так я научилась думать. Теперь же мне жаль, что я с большим подозрением относилась к словам Бернарда, потому что в ретроспективе памяти лишь в них нахожу по сей день искренность.

У парня были большие мечты, которыми он не боялся делиться. Одной из них было занять место за фортепиано Королевского филармонического оркестра. Берни был в восторге от каждого устраиваемого ими концерта, куда водил и меня каждый год накануне моего злополучного дня рождения. Даже в невысокосный год устраивал для меня маленький праздник, что был единственным утешением в день, которого во всем году я хотела избежать больше остальных.

Второй и не менее важной мечтой парня было получение премии Гравемайера, ради участия в которой он обнадеживающе из года в год отправлял выдуманные гениальным умом композиции, которые я любила разучивать не меньше, чем классические. На моей памяти Берни ни разу не проходил даже первого этапа отбора, из-за чего однажды я написала комитету письмо, что не так уж помогло. В их ответе было пожелание, чтобы в следующем году Бернарду обязательно повезло. Я разорвала его в неистовстве на клочья, испытывая перед парнем более искреннее сожаление, чем то, что они сумели украсить красивыми словами.

Игра на фортепиано была его жизнью. Он отдал ей всё время — прошлое, теперешнее и будущее. Он был влюблен в инструмент не меньше меня и научил не страшиться этой страной любви, а принимать, как неотъемлемую часть себя самого. Посаженный за инструмент в пять лет Берни не уставал от него. Не умела этого делать и я, хоть и оказалась на том же месте только в восемь, из-за чего мне казалось, что я упустила слишком много времени.

Избавленное жизни, но полно духа свободы, фортепиано объединило нас. Некоторое время я даже была обманута убеждением, будто мы с Бернардом могли быть родственными душами, которые находили друг в друге своё отражение. Как двое сумасшедших, мы умели говорить и думать только об одной. По крайней мере, мне так казалось. На самом деле моя музыка была глубоко под кожей, отравляла кровь и заражала собой разум, когда для Бернарда она жила лишь в сердце, которое умело любить намного лучше моего.

Глаза восьмилетнего ребенка улавливали только всё видимое, что было в человеке, который меньше чем за месяц стал необходимым. Я не привыкала к Бернарду, но достаточно быстро стала в нем отчаянно нуждаться. Нарисовала светящейся ореол вокруг его образа, о котором думала не иначе, как с искренней детской добротой, может, даже, любовью.

Изо дня в день не могла дождаться новой встречи, а когда та наконец должна была состояться, время незаметно ускользало, будто сквозь пальцы, не позволяя заметить, как пора была прощаться. И я не хотела отпускать его, хоть и смело боролась с собой, чтобы не выдать этого. Любые рвения души или сердца были мне настолько чужды, что выдавались неправильными. И я боялась, что Бернард распознает во мне этот недостаток, из-за чего отступит, станет холоднее, но что намного хуже — просто уйдет, чего, наверное, я не смогла бы вынести.

— Он должно быть хороший парень, — усмехнулся дедушка, когда я не могла остановиться рассказывать ему о Бернарде. Во многом я скромничала и пыталась говорить поменьше, потому что рядом была мама, которая в ответ на каждую реплику недовольно хмыкала, не поднимая глаз. Её присутствие напрягало, на что я пыталась не обращать внимания, что давалось с большим трудом.

— Только я уже два месяца плачу ему деньги, а результата всё не вижу, — произнесла наконец-то мама, не сумев сдержать языка за зубами. Она была заметно не в лучшем расположении духа, но это не могло касаться моих занятий с Бернардом. Её раздражало во многом то, что он был одним из немногих, кто умел ей возражать, причем так невозмутимо, что ей не было чем ответить.

— Но результат же на лицо, — ответил дедушка, посмотрев на меня с теплой улыбкой. Кажется, ни мама, ни я не могли понять его, а потому тут же обратили озадаченно удрученные взгляды, полны недоразумения. — Смотри, как она счастлива. Кажется, эти занятия приносят ей настоящее удовольствие, — быстро объяснил, когда в ответ мама махнула рукой, что было до боли знакомым жестом.

— Это не главное, — она угрюмо покачала головой, остановив на мне пустой взгляд. Казалось, её глаза изучали пустое пространство, устремленные на самом деле сквозь меня. Смотрела холодно и безразлично, отчего по телу пустился рой мурашек. И ничего не хотелось больше, чем испепелить её своим взглядом, которого она не могла перехватить, ведь даже не замечала.

Казалось, у меня загорелись щеки. В грудной клетке поднялся пожар. Кончики пальцев неистово кололи, выстукивая по столешнице ритм сыгранной Берни мелодии, что медленно пускала в голову корни. Мы испытывающе смотрели друг на друга, будто пытались переглядеть, но я заведомо была в проигрыше, поскольку оставалась незамеченной. И это доводило почти до безумия.