Каждая частичка меня

Глава 5

Забыть о том ужасном дне можно было намного проще, если бы мама позволила это сделать. У меня была особая способность с легкостью на сердце отпускать переживания, насколько бы хорошими или плохими они не были бы. Я умела помнить только музыку, въевшуюся под кору головного мозга, чувства, что она у меня вызывала, и Тоби, имя которого играло внутри меланхоличным минором. Только и это было важно. Только этим я всегда была полна. Только это было неотъемлемой частью моего тщедушного естества.

Пусть мне не дали уснуть мысли о редких и вялых аплодисментах растерянной публики, собранной из незнакомцев, и о жестоко насмешливой улыбке Джека Ленгтона, и о неистовой злости матери, я забыла обо всем достаточно быстро. Было достаточно одного разговора с Джеком, который убедил меня, что всё на самом деле было замечательно, как все волнения стали лишними. Вернувшись после согласованного перемирия с Джеком домой из школы, я забыла о том вечере, как будто он не состоялся вовсе. Случившаяся неудача не оставила ни единой трещинки на моем каменном сердце, не говоря уже о том, чтобы разбить его в песок. Оно умело забывать всё, о чем переставал беспокоиться разум.

Тот вечер остался памятным из другой причины. Он начал новую временную петлю, к которой я мысленно возвращалась, только чтобы попытаться стереть её из памяти, что было невозможно. Моя первая игра на публику, завершившаяся тихим фиаско, стала поворотным моментом, когда всё в одночасье пошло не так. Мать сошла с ума, а с ней как будто и весь мир.

Следующее занятие с Бернардом она превратила в скандал. Даже когда ей больше всего хотелось быть собой, она продолжала играть роль добропорядочной женщины, для которой не было ничего важнее блага её излюбленного ребенка. Истинные эмоции были слишком остро заточены, чтобы она могла прятать их острия в мягкости тона или сдержанности движений. В очередной попытке держать себя в железных тисках самоконтроля мама лишь излишне запутывала и меня, и Берни, которые пытались угадать, как стоило воспринимать происходящее.

— Она совсем не подготовлена к выступлениям на публику, — скрепив ладони перед собой в замок, мама незаметно вжимала ноготь большого пальца под кожу, не боясь оставить рубец. Привычно перекинув ногу за ногу, она дергала коленом, что выдавало её внутренний ураган. Между строк скользило нетерпение, хоть и тон оставался намеренно спокойным. — Её ведь совершенно нельзя показывать людям.

— Я учу её понимать инструмент и осваивать игру на нем, а не выступать перед публикой, — сдержанно ответил Берни, заняв место напротив. Он откинулся на спинку кресла, но вряд ли чувствовал себя так уж расслаблено, как хотел казаться. Перекинутая одна на другую нога свободно покачивалась в воздухе, пока парень играл безызвестную мне мелодию пальцами по подлокотнику.

— Когда я нанимала вас, это подразумевалось, — с натужной улыбкой ответила мама, наклонившись чуть вперед. — В конце концов, разве Вы сами не были тому научены?

— Меня учили играть. Выступать я начал, когда сам к тому был готов, — с мягкой настойчивостью продолжал Бернард. Я не могла быть уверенной в этом наверняка, но, казалось, он был намерен защищать меня, о чем я даже не просила, но в чем очень сильно нуждалась. — Всем нужно немного времени. Делиться с кем-то своим талантом, равно как и собственными переживаниями, очень важный шаг. Вы же не отваживаетесь открывать душу каждому встречному.

Оставаясь незамеченной, я усмехнулась. Усевшись на ступенях лестницы, подтянула к себе колени, куда положила голову и наблюдала за происходящим, как бдительный смотритель маяка. Испытывая волнение, задерживала дыхание, о чем вспоминала невзначай, когда воздуха начинало вовсе не хватать. Не замечала за собой, как переставала вдруг моргать или особенно остро чувствовала быстрое биение сердца.

— Вы хоть представляете, как сильно она меня опозорила, — не выдержав, сквозь зубы процедила мама. Уголки её губ продолжали быть изогнутыми в подобие улыбки, будто их сковало судорогой. — Все хотели услышать её игру, когда она просто всё испортила. Начала играть, прежде чем сбилась, вскочила с места и убежала.

— Вы усадили её за инструмент и даже не дали нот? — скептически спросил Берни, устремив пару внимательно изучающих глаз на мать. Нога перестала рассекать воздух, а пальцы играть. Стоило ему заметить в выражении её лица замешательство, как он ощутил собственное превосходство в необусловленном споре.

Мама опустила глаза вниз, будто пыталась вспомнить, хоть знала ответ прежде, чем Бернард успел поставить невидимый восклицательный знак в вопросе. Ноготь вжался в кожу ещё сильнее, и я заметила пустившуюся вниз по руке красную каплю, когда женщина расслабила руки.

— Может быть, и что с того? Кажется, вы настаивали на её исключительной способности запоминать ноты, — она не была намерена отступать. Гордо вскинула вверх подбородок, но поджатые губы продолжали свидетельствовать о принятии поражения.

— Да, но разве я мог предположить, что вы усадите ребенка перед толпой незнакомцев и заставите играть, не дав ей какой-либо опоры для уверенности в себе, — с холодным возмущением продолжал Бернард. Его слова были, как пощечины, что мама терпела сквозь крепко сжатые зубы. Напрасно она пыталась и дальше держать себя в руках. Всё в ней выдавало злость, раздражение и нетерпение кроме голоса, что оставался всё таким же ровным.

— Не было там никакой толпы. Всего-то семеро человек, не учитывая меня, да и к тому же все знакомые, — ответила, прочистив горло. Протяжный вздох Бернарда свидетельствовал о том, что он её словам не верил. Тем не менее, спорить и об этом было напрасно. — Впрочем, я не должна перед вами оправдываться. Объясню достаточно просто и доходчиво — я хочу видеть толк в игре моей дочери. Она должна научиться играть не только для себя. В конце концов, я плачу деньги не только ради её личностного удовольствия.

— Неужели будете настаивать, даже когда она сама того не захочет? — Берни сел прямо. Сменил положение ног, чтобы опереться о них локтями и наклониться ближе к матери, во взгляде которой читался ответ, не требующий возражений.