Каждая частичка меня

Глава 6

Я никогда не признавала перед матерью своего поражения, но всё же она оказалась права. Я испытала восторг, пребывая на сцене после выступления, что выдавалось чем-то запредельно фантастическим и совершенно невозможным. Звонкий хор рукоплесканий, посвященный никому другому, как мне, заполнял не только голову, но и всю меня доверху, пуская по телу приятную дрожь.

Свет продолжал ослеплять глаза, но мне больше не было страшно ослепнуть. Я смотрела прямо без прежнего страха и злости, что разом растворились в звуке аплодисментов, что продолжались до тех пор, пока мне не пришлось уйти со сцены. Казалось, за несколько ничтожных минут всё сумело перемениться, только сперва сложно было решить в лучшую сторону или худшую. Во власти животрепещущей эйфории, на некоторое время я даже забыла, как дышать, и сделала первый глубокий вдох, оказавшись в крепких объятиях Бернарда.

Я не слышала ни единого слова, которыми он осыпал меня, как блестящим на холодном солнце снегом. Вместо сыгранной несколько минут назад мелодии, застрявшей в памяти подушечек пальцев, я продолжала слышать упоительный отклик восхищения, что был подобен золотой пыли, которой я задыхалась, находя в этом всё, что было необходимым. Сейчас воспоминания об этом напоминают сон. Сложно вообразить, что подобное могло случиться в действительности, покуда теперь она отрезвляюще отличительна. Первая радость от реакции публики была проявлением тщеславия, которого во мне и сегодня не убавилось, но именно в тот день, я с восторгом, что со временем сменился на горькость, осознала, что больше самой игры на фортепиано хотела признания и восхищения.

Сложно и сейчас определить, в чем именно было дело — в отсутствии матери, которая так и не пришла, или долгожданной возможности сыграть композицию, что застряла между лабиринта головного мозга и никак не могла найти выход. Наверное, это и не имеет значения. В любом случае я всё равно не выиграла, поскольку нарушила правило конкурса, но получила приз зрительских симпатий, что было по-своему приятно.

После выступления Бернард повез меня домой. Возвращались мы также на автобусе, прислушиваясь к собственному молчанию и тихим голосам незнакомцев, которые не могли подозревать, насколько важным для меня был тот день. Он не изменил моей жизни, но на некоторое время изменил меня. Доселе игра на фортепиано напоминала ходьбу по канату, по которому я шагала всё увереннее, хоть и продолжала испытывать страх перед падением, что обещало быть если не смертельным, так наверняка болезненным. В тот оглушительный момент, длившейся считанные секунды, я перестала бояться, и чувства лучше этого не могла испытать до сегодняшнего дня. Затем бесстрашие сменилось безразличием, чего нельзя было предусмотреть или предупредить. Отчасти я скучаю за той короткой вспышкой, но в то же время не обнадеживаю себя, что однажды она ещё сможет вспыхнуть во мне.

Перед тем, как отвести меня домой и оставить под дверью, как жалкого бездомного щенка, Берни предложил найти поблизости какое-нибудь кафе или закусочную, чтобы отпраздновать мою маленькую победу порцией мороженого. Я знала все в округе заведения, где можно было поесть, потому что мама почти никогда самостоятельно не готовила, а потому повела Бернарда за собой. Голова освобождалась от кружения, тело остывало от горячечного пыла, и я испытывала сожаление из-за того, что приятное забвение не могло длиться немного дольше. В любом случае, сколько бы разгорячившее кровь чувство не продолжалось бы, мне всегда было бы мало. Даже если оно должно было пропасть хоть на доли секунды, это огорчало.

В кафетерии, куда я привела Бернарда, оказалось людно. Я предложила взять мороженое и съесть по дороге, едва заметила за одним из столиков Джека Ленгтона в компании другого мальчишки, который на вид был старше нас обоих. Надеялась уйти раньше, чем Джек меня заметит, но Берни заупрямился, решив немного подождать.

Парень выглядывал свободный столик, когда я продолжала нервничать, что не было напрасным. Джек заткнулся посреди продолжительной речи, стоило ему заметить меня, бросил в рот ломтик картошки, что остывала зажатая между пальцев, и помахал мне рукой, когда я пыталась сделать вид, что не заметила того. Мальчик рядом с ним оторвал глаза от книги и в недоумении проследил за взглядом друга, остановившемся на нас.

— Это твои друзья? — Берни поддел мой локоть, когда я рассеянно оглядывалась вокруг, игнорируя Джека, который к тому же дважды меня окликнул, заставив покраснеть.

— Мы учимся в одной школе, — ответила, махнув рукой, как зачастую делала мама. Даже не заметила, как повторила движение, будто оно было привычно механическим, отлаженным до той же сухой пренебрежительности, что всегда скользила в её тоне. — Я не знаю их достаточно хорошо.

— Может, тогда самое время познакомиться? — Берни подмигнул мне, прежде чем выйти вперед и двинуться по направлению к столику Джека и его друга. Я нерешительно посеменила за ним, будто мне ещё оставалось что делать. — Вы же не будете возражать нашей компании? — учтиво спросил Бернард, прежде чем придвинул четвертый стул, не дождавшись ответа. Джек живо кивнул, когда другой мальчик проигнорировал вопрос.

Оставив меня наедине с ними, Бернард ушел, чтобы взять мороженое, которого мне уже не так и хотелось. Гораздо более охотно я бы вернулась домой и заперлась в своей комнате, чтобы закрыть глаза, воспроизвести в памяти момент, что продолжал быть ощутимым на вкус, и тихо ликовать от него. Не слышать ни мамы, ни музыки в голове — только аплодисменты, срывающие внутри эйфорический шквал эмоций, что были непередаваемо живыми и неподдельно настоящими.

Вместо этого я сидела напротив Джека и его друга, представленного, как Тобин, и испытывала в компании сверстников привычную неловкость, сковывающую движения, речь и даже мысли. Подсознание выбрало тихий, приглушенный, глубоко укоренившейся нерешительностью до минор второго концерта для фортепиано з оркестром Рахманинова, что слушала несколько раз за последние несколько недель, чтобы не слышать бессонницы матери и собственных страхов перед действительностью, в которую была насильно помещена. Не видя перед глазами нот, я не могла ощущать в себе мелодию полноценно, но даже её отголоски были приятны внутреннему слуху, что никогда не оставался в тишине.