Каждая частичка меня

Глава 10

Роль, которую получила мама, была не такой уж большой, но она по-настоящему ею гордилась. После утверждения всё чаще оставалась дома, запиралась в своей спальне и проводила там время до самого вечера, разучивая текст. Я почти не видела её и не слышала. Мама с головой ушла в работу, и в этом было моё благословение. Мы виделись лишь за завтраком и ужином. Вместо того, чтобы говорить со мной, она шептала под нос заученные на память реплики, не отвлекаясь на привычные нам обоим препирания и упреки. Я стала для неё невидимой, незаметной, почти что вовсе несуществующей.

Она была упорной в желании стать лучшей, невзирая на мизерную незначительность полученной роли. Мама была так сосредоточенна и серьезна, что я едва её узнавала. Работа во многом преобразила её, избавив прежней воздушной легкости, напускной безмятежности и скучающей надменности. Вылазкам в город и встречам с друзьями она предпочитала оставаться дома, чтобы уделить больше времени работе, что внезапно стала занимать всё время. Телефонные разговоры о пустом быстро пресекала, входные двери никому не открывала, показывалась наружу, только чтобы выбраться со мной на ужин или сходить в продуктовый.

Казалось, маму кто подменил. Она не была похожа на себя. С леденящим душу ужасом я всё чаще ловила в её поведении сходство с собственным. Её одержимость к стремлению стать совершенной была пугающей, но в то же время знакомой, ведь была тем, что она сумела мне навязать, как только я начала учиться играть на фортепиано. Мама делала всё возможное, прикладывала все силы и много трудилась, что отчасти меня даже восхищало. Это было время, когда она открылась для меня заново.

— Она снова вернулась в строй, — дедушка весело рассмеялся, когда, оказавшись в нашем доме гостем, не принял от дочери должного внимания. Я открыла ему двери, когда мама решила устроить легкий перекус — ворох скрепленных вместе бумаг перед бегающими глазами был рядом с ней везде. Она махнула ему рукой, не отрывая от сценария глаз, прежде чем поднялась обратно наверх, не удостоив его ни единым приветственным словом. — Это и объединяет всех женщин в этой семье.

— Что именно? — спросила, нуждаясь в более четком обозначении, заключенном в слове, что должно было отбиться в уме новым, доселе неизведанным моим пальцам звуком.

— Усердие и упорство — этого вам всегда было не занимать. Такой некогда была и твоя бабушка, — его улыбка стала грустной. Так было всегда, когда речь заходила о его жене.

После развода родителей мне было сложно представить счастливых в браке людей. Дедушка и бабушка были исключением из правила, но, к сожалению, всего лишь теоретическим. У меня не было шанса узнать, какими они были на самом деле. Слова остаются всего лишь словами, когда нет возможности убедиться в их достоверности. Оснований не верить дедушке у меня никогда не было. Он любил женщину, которую взял в жены, заставлял её скромно улыбаться на каждом снимке, но в то же время смотреть на себя с укором.

Воображение меня зачастую подводило. Я едва могла представить, как наяву, людей, застывшие фигуры которых видела лишь на снимках. Они словно были ненастоящими, нарисованными, выдуманными кем-то другим, но точно не теми, кем когда-то на самом деле были.

Я знала только маму и отца. Причем образ последнего почти стерся с моей памяти к тому времени, ведь после ухода от матери, он не желал видеть и меня, невзирая на то, что именно с ним мне приписывали большую внешнюю схожесть. Я немного узнавала о нем, но всё это было не важно. Чем больше время отдаляло нас, тем более безразличной я становилась к тому, чью фамилию продолжала носить.

Думаю, дедушка не только радовался за маму, а в большей мере восхищался ею, невзирая на то, что ничего грандиозно важного она не делала. Отцовская любовь была слепой, безукоризненной и безвозмездной. Она была такой простой и естественной, но в то же время сложной и необычной. Ни один из родителей не наделял меня той любовью, что получили ещё с детства сами. Испытавшие это чувство на себе, они, тем не менее, не знали, как нужно было любить самим. И почему-то именно мне предстояло стать ребенком двух избалованных детей, которые явно не были готовы к тому, чтобы стать теми, кем были их родители.

Мной дедушка гордился не меньше. Я не умела хвастаться, но стоило мне начать рассказывать ему о своем очередном выступлении, как это получалось само собой. Он умел всё превращать в подвиг, нахваливать каждый пустяк и превозносить то, что сперва могло выдаваться весьма непримечательным. Дедушка умел преувеличивать всё, но делал это умеренно. Его слова часто вызывали смущение, но ещё чаще тихую уверенность в том, что я всё делала правильно.

Казалось, он снова увидел в маме ту, которой она давно перестала быть. Встретился один на один с призраком, который продолжительное время ничего не давал о себе знать, превратившись в холодный камень, спрятанный в потайном саду неисполненных желаний. Когда-то мама была другой, и осознание этого всё больше укоренялось во мне. Обнадеживать себя тем, что, невзирая на это, она переставала быть той, которой её знала я, было ошибкой, что я пыталась не совершить, оставаясь на чеку и не доверяя тишине, оглушивший город перед бурей.

Я видела сценарий лишь краем глаза — реплики у мамы были несложными, сцен оказалось не так уж много, но если ей и было что сказать, то говорить предстояло достаточно, причем зачастую даже что-то умное. В прописанных дальновидными сценаристами фразах не было чего-то запредельно умного, но в то же время найти в них простой смысл не представлялось невозможным. Концепция проекта была поверхностной, но в то же время сюжет задевал главное.

Это был один из сериалов про подростков, что все, как один, были похожи друг на друга. Одни и те же типажи, укоренившиеся стереотипы, во многом предсказуемые поступки и слова героев. В нем было много глупого, но в то же время, как и во всем, сохранялась известная всем без исключения истина, к которой персонажи приходили сами, совершив очередную ошибку, что становилась для них решаемой.