Каждая частичка меня

Глава 11

На время я упустила маму из виду. Тесный переплет наших жизней раскололся надвое — она свернула на более широкую стезю, чтобы мы больше не теснились вместе, я же пошла дальше по прямой. Мне не было одиноко на этом пути, потому что, в действительности, я одной не была. Вопреки собственным убеждениям я никогда на самом деле не была одна. Наверное, мне просто нравилось таковой себя чувствовать. В меланхоличной скорби было что-то непередаваемо прекрасное, чарующее, может быть, даже милое. Я никогда не противилась желанию поддаваться ей, словно только в этом и был весь смысл, словно только для этого я и жила.

Бдительность матери ослабла. Стоило съемкам начаться, как она не просто выпустила меня из виду, а вовсе обо мне забыла. Зачем ей нужны были я и старое фортепиано, когда она снова сумела найти себя и заниматься тем, что было ей по душе? Моя жизнь стала ей глубоко безразлична, когда в её собственной появился ещё один шанс, который она крепко ухватила за хвост и держала, что было сил.

Иногда я думаю, что если бы хотела стать актрисой, мать не позволила бы. Она была бы со мной ровно до того времени, пока не обратила бы внимание на себя. Мама нуждалась не просто в одобрении всего, что делала, а в искреннем восхищении, что всё чаще находила в себе и я. Вопреки убеждению, что мы были совершенно разными, по мере взросления мне невольно приходилось убеждаться в обратном. По своей сущности мы всегда оставались одним и тем же. Поэтому стань я актрисой по её воли или же против, она бы раздавила меня, уничтожила, если бы это было залогом её собственного успеха.

Я никогда не могла значить больше её эго. Впрочем, вряд ли я отдавала кому-то больший приоритет, чем себе. Исключением по необъяснимым причинам был только Тоби. Может быть, и у мамы был кто-то намного важнее неё самой. Я только знала, что это никогда не была я.

Всё чаще я оставалась дома одна. Я никогда не слышала, когда мама приходила домой, настолько поздно это было. После проведенного в рутинных заботах дня я спала, как убитая. Меня не мог разбудить даже скрип чёртовых половиц, что прежде был первым предупреждающим сигналом. Я узнавала о возвращении матери лишь утром, когда замечала дверь её комнаты приоткрытой. Внутрь никогда не заглядывала. В отличие от женщины, я ценила границы чужого личного пространства. Или же просто не хотела её видеть.

Когда я уходила в школу, она ещё спала. Когда возвращалась, её уже не было. На выходных мы вовсе не виделись. Наше общение свелось к нескольким коротким сообщениям, вроде «Как дела?» — «Нормально», «Ты поела?» — «Да», «Ходила снова на свидание?)» — «Нет». Она ограничивалась пустыми вежливыми вопросами, в которых была в большей мере не забота, а скорее самоубеждении в ней, я же — сухими ответами, ничем не отличающимися от тех, что использовала при живом общении с ней.

Я не знала, сколько должны были продолжаться съемки, но надеялась, что за ними последуют другие. Мне было комфортно без матери, уютно и, по большей мере, свободно и легко. Я чувствовала, что дом принадлежал мне, отчего его стены казались не такими холодными. Он даже будто бы перестал быть старым, хотя вряд ли на это что-то повлияло.

Жизнь матери внезапно стала красочной и разнообразной, о чем я узнала из социальных сетей. Я даже не знала, что она была зарегистрирована, когда мне внезапно выбило нового потенциального друга. Когда я зашла на её страницу, там оказалось больше десятка загруженных фото и сделанных записей. И ничего со мной или обо мне. Ни единого упоминающего слова. Она даже не добавила меня в друзья, хоть и должна была подозревать, что у меня был созданный аккаунт.

Фото у меня было всего одно. Достаточно нелепое, но других не было. Его сделал Джек на свой старый телефон и прислал мейлом со словами — «Сегодня ты была красивой». Это было неловко и странно, но я всё же ответила сухим беспристрастным «Спасибо».

— Больше не делай так, пожалуйста, — попросила у парня, прежде чем он успел живо поприветствовать меня. Сперва выражение его лица стало озадаченным, но затем он быстро всё понял. Не нуждаясь в лишних объяснениях, Джек послушно кинул головой, а затем без привычного энтузиазма начал что-то рассказывать, что я могла слушать только вполуха.

Думаю, когда, в конце концов, я поставила фото на заставку профиля, Джек обрадовался. Добавившись ко мне первым в друзья, написал что-то ироничное. Я скинула ему эмодзи поднятого вверх большого пальца, и на этом наше общение в социальных сетях завершилось.

Я зарегистрировалась только для того, чтобы следить за отцом, наблюдать со стороны за его жизнью и чувствовать, как разрывалась наша связь, что никогда не была достаточно прочной.

Иногда я подолгу сидела на странице Тоби. Фото у него было немного, но ему нравилось писать длинные посты, суть которых я пыталась часами уловить. Он писал сложно, вычурно и непонятно. Я не умела понимать его, и вряд ли смогла бы научиться даже сквозь все написанные им или произнесенные вслух слова. В то же время, если бы он был хоть каплю проще, привлек ли бы моё внимание вовсе? Порой я доселе не могу определиться, влюблена ли в свою неспособность понять Тоби или же в него самого. Убеждаю себя во втором, но сомнения разрушают любую убежденность. По правде говоря, они разрушают всё.

Затем же я начала со стороны наблюдать за жизнью матери. Должно быть, без меня ей тоже было намного лучше. На некоторых снимках у неё был вполне счастливый вид. Это казалось искренним и неподдельным, из-за чего выдавалось в большей мере невероятным. Если я и была рада её радости, так только потому, что она не мешала моему спокойствию.

Почему-то я решила, что она была влюблена. Я видела не так уж много влюбленных, причем не только к тому возрасту, но и к теперешнему. Тогда же, наверное, вовсе не была знакома хотя бы с одним. Мои сверстники, парни и девушки, уже начинали встречаться, находя неподдельный интерес друг в друге и симпатию. В школьном коридоре то и дело, что можно было зацепиться взглядом за сладкую парочку, обжимающуюся у всех на виду прямо перед дверьми какой-нибудь аудитории, или же целующимися в затененных лестничных пролетах. Они держались за руки, улыбались, болтали о пустяках, позволяли новому прежде неизведанному чувству кружить голову, дурачить себя, водить вокруг пальца. Следя за окружающим миром лишь краем глаза, я находила в нем больше самообмана и фальши, чем искренности. Происходящее вокруг не выдавалось чем-то настоящим.