Каждая частичка меня

Глава 12

Париж мог стать исполнением моих самых заветных мечтаний, если бы только я умела мечтать. У меня были желания и потребности, в удовлетворении которых я, тем не менее, едва преуспевала. Для этого у меня не было ни времени, ни сил, ни определенности, нужно ли мне было что-либо на самом деле. Нуждалась я в то же время не во многом, хоть это и было для меня всем. Водоворот жизни начал затягивать меня в свои глубокие холодные воды раньше, чем я научилась плавать.

Сейчас мне и не вспомнить, чего мне хотелось тогда, но предстоящая поездка в Париж не вогнала меня в сладостное предвкушение. Мне было плевать на всё, пока Тоби обращал на меня внимание, а старое фортепиано поддавалось моим быстрым пальцам. Остальное не имело значения, поэтому я против собственной воли выпускала его из виду, не обращала внимания, игнорировала, словно больше ничего и не существовало.

В те дни я много тренировалась. По настоянию матери с мистером Коллинзом и по собственному желанию с Бернардом. Держать последнего в неведенье на счет происходящего было неправильно и отчасти жестоко, но у меня язык не поворачивался признаться ему в правде. Чем дольше продолжалось моё молчание, тем сильнее я не могла его нарушить. Стоило мне оставаться наедине с Берни, как язык присыхал к нёбу, ноги становились ватными, а тело тяжелым и неподатливым. У меня едва получалось играть вместе с ним — я часто сбивалась, фальшивила, ошибалась. Наши занятия изживали себя, превращаясь в пытку для нас обоих. Мне было жаль, но сказать об этом я не могла.

— Если тебе наши занятия больше не кажутся занятными и интересными, можешь не бояться признаться в этом. Я понимаю, что в этом возрасте на первом месте стоят совсем другие увлечения, — сказал однажды Бернард, когда я в который раз не могла исполнить «Игру воды» Равеля. Я играла её десятки раз с мистером Коллинзом, отточив своё исполнение до искусного мастерства, но с Берни делала ошибку за ошибкой в самых простых, не требующих усилий техниках. — Я ведь и сам был подростком. Причем, кажется, ещё совсем недавно, — он усмехнулся, но его улыбка показалась мне грустной. Я находила затруднительным понять, что именно его огорчало — невозвратность времени или же положение текущих дел.

— У меня нет других увлечений, — ответила тихо, но искренне. На самом деле я даже не поняла, что именно Бернард имел в виду, а потому нахмурилась, давая ему понять это.

— Мне показалось иначе, — он даже выпустил наружу тихий хриплый смех, что не снял сковавшее тело напряжение. — Впрочем, неважно, — Бернард вздохнул, опустив голову, чтобы собрать свои вещи.

Я сделала глубокий вдох с намереньем наконец-то рассказать ему обо всем. Предупредительно поднялась с места и даже нарочито громко прочистила горло, чтобы обратить к себе его рассеянное внимание. Во вспотевших ладонях сжимала ноты, расплывшиеся на бумаге. Голова немного кружилась, язык всё ещё казался неподатливым, а тело слишком слабым, чтобы выдержать внезапный порыв смелости.

Оставались считанные дни до моего отъезда в Париж, что я могла оправдать ложью, к которой прибегала в последнее время чаще, чем следовало. Моё вранье было сухим, слабым и едва ли по-настоящему убедительным, но таковой была и я, а потому оно всякий раз безотказно срабатывало. Никто не ждал объяснений от той, которая не умела изъясняться в самых простых вещах. Я даже не пыталась делать вид, что совладала словами, превращая в них всё без исключения, что было для многих привычным. Намного проще было сыграть что-то вместо того, чтобы о том же рассказать.

В ту неимоверно длинную минуту, обернувшуюся для меня в вечность, когда глаза Бернарда были обращенными ко мне в ожидании, я бы сыграла ему отрывок из «Призрака оперы», рассчитанный на квартет виртуозных виолончелистов. Даже если бы фортепиано сделало бы эту мелодию нелепой, мне было плевать — только бы дать мужчине знать, что я чувствовала и как мне было тяжело. Впрочем, наверное, по моему побледневшему лицу Берни и без того сумел прочесть все переживания. Оставалось лишь донести до него их суть, что было не выложить иначе, как словами. В подобных признаниях музыка не способна подсобить.

— Ты в порядке? — я распознала в его голосе неподдельное беспокойство. Оно лишь сильнее сбивало с толку. Будь Бернард, в меньшей мере, самим собой, говорить с ним было бы не так сложно. Намного проще было бы попрощаться с мистером Коллинзом, чего мать теперь ни за что не позволила бы.

Я только и успела открыть рот, чтобы что-то сказать, как меня сбила с толку мама, вернувшаяся домой непривычно рано. Вид у неё был безмятежно счастливым в противовес моему — обеспокоенно тревожному. Наблюдать за её счастьем через снимки было намного приятнее, чем изо дня в день воочию.

— Ваше занятие наконец-то закончилось? — произнесла сходу вместо приветствия. Она даже не поняла, как нарушила момент, что мог стать переломным, но потерял всю важность из-за её неожиданного появления.

— Да, я как раз собрался уходить, — бегло произнес Бернард. Она заставляла его чувствовать себя лишним, невзирая на то, что он оставался одним из тех, кто умел ей сопротивляться. Предназначенная ему роль была сковывающей. Он был зависим от матери и её воли, что ограничивало свободу его высказываний. Тем не менее, его неподатливость её чарам всё ещё вызывала у меня по отношению к нему глубокое доверие и признательность, разрушения которых я почти истерически боялась. — Ты, кажется, хотела что-то сказать? — спросил полушепотом, наклонившись чуть вперед.

Мама бросила в ответ пренебрежительное прощание и прошла на кухню, откуда из крана заурчала вода. У нас оставались считанные секунды, которых было мало. Этот разговор должен был продолжаться намного дольше, чтобы у меня было время на объяснения и извинения, а у Берни — на принятие. К тому же даже призрачное присутствие матери немало сковывало. Она мне мешала.

— Нет, ничего, — я выдавила неубедительную улыбку. Когда бы я не улыбалась, это всегда было неловко. — До скорой встречи, — в конце концов, я поджала губы, опустив глаза. Сжатые в руках бумаги уже не имели права на жизнь. Я чувствовала себя такой же измятой.