Каждая частичка меня

Глава 13

Чувство вины было всепоглощающе разрушительным. Наверное, прежде я не испытывала его настолько остро, чтобы ощущать накатывающие волны, что поднимались дыбом и накрывали меня с головой, унося следом за собой в глубокие и темные воды отчаянья, где был мой дом. Я уходила на дно стремительно быстро, не замечая того, что тонула на самом деле не в безграничности свободы океана, а наполненной доверху колбе, за стеклом которой можно было различить насмехающиеся лица матери и мистера Коллинза, которые туда меня поместили.

Глухое эхо «Весны» Людовико Эйнауди разносилось отовсюду, оставаясь всего лишь в моей голове. Мягкая фортепианная меланхолия вторила чувству, что было мне новым. Холодная и отстраненная, я то ли не позволяла себе чувствовать больше, то ли не хотела. Я не намеревалась сожалению брать надо мной верх. Слова мистера Коллинза грубой иголкой прокололи мою кожу насквозь и пустили в кровь яд, что отравлял сознание не меньше, чем сердце. Ещё ничего прежде не заставляло меня настолько сильно грызть себя изнутри.

Вина висела на шее тяжелым камнем, от которого ломалось всё тело. Он казался неподъемным, но я продолжала двигаться дальше, потому что было ли мне позволено останавливаться? Собственная жизнь едва ли принадлежала мне в полной мере. Если бы это было так, может быть, я смогла бы остановиться раньше, чем полностью бы опустела, когда всё едва начало наполняться смыслом.

Мне не шло вдомек, почему и зачем Бернард это сделал. Неужели я была настолько важной, чтобы он рискнул собственным будущем во благо моему, что оставалось безоблачно ясным до первой ошибки, которые я разучилась делать, даже если и намеренно пыталась. Он рискнул пожертвовать тем, что никогда не поставила бы на карту я сама. Его поступок был глупым, безрассудным, лишенным всякого смысла, но в то же время самым искренним из всех, что мне приходилось когда-нибудь наблюдать. Он всегда был для меня особенным, но после этого стал как будто родным и близким.

Тогда я ещё не могла прийти к этому, но теперь достаточно отчетливо осознаю, что Бернард не просто привязался ко мне, он меня любил. Искренне, самозабвенно и безвозмездно, как доселе меня не любил никто другой. Я всё ещё не уверена, любил ли меня настолько же сильно Джек, хотя бы в половину того Тоби, и питала ли вовсе какое-нибудь теплое чувство ко мне мать, но в Бернарде у меня нет сомнения.

Я тоже любила Бернарда. Может быть, всё ещё люблю по-детски искренне и слепо. Скорее, и его любовь была безо всяких оттенков, градиенты которых только бы испортили нарисованную в моей голове картину, что едва ли выдается настоящей. Воспоминания — это всего лишь кадры из фильма, что я смотрела поздним вечером за бутылкой вина и сырной тарелкой, а не жизнь, прожитая некогда мною. Я полагаюсь исключительно на чувства, теплые угольки которых остаются единственным, что подогревает застывшую во льду забвения ненадежную память. И пока я достаю из глубины души те чувства, что испытывала тогда, до того момента убеждаю себя, что всё было настоящим.

Пусть я не могла проследить за жизнью Бернарда, узнать его лучше, пролезть ему в голову и видеть всё его глазами, но я уверена в своих убеждениях на счет него. Наверное, он всегда будет оставаться единственным, в ком у меня не будет сомнений, даже если более я никогда его не увижу. Тех лет было мало, но всё же достаточно. Я смирилась с их ограниченностью, утешая себя мыслью о том, что без них моя жизнь была бы вовсе невыносимой. Занятия с ним были отдушиной, которой мне не хватает теперь.

Его поступок возложил на меня груз ответственности. Он сделал то, чему с тех пор я хотела соответствовать, дабы не пустить его усилия по ветру. Раз уж Берни сделал для меня так много, предоставив шанс стать тем, кем более не мог быть сам, было ли у меня право его упустить? У меня был потенциал, который с тех пор я не могла позволить себе растратить, как бы сильно того не хотела. Попытка нарочно проиграть чёртов конкурс в Париже была последней. Вернувшись обратно в Лондон, я была нацелена исключительно на победу, каких бы неимоверных усилий она бы не стоила.

И всё же, чтобы прийти к этому, понадобилось время. Прежде я сидела в самолете подле мамы, от которой пахло сигаретами и вином, пропускала мимо ушей её монолог о Париже, с которым сама не сумела познакомиться, как следует, и молча жалела себя, когда в большей мере должна была обратить это чувство к Бернарду.

Я не хотела признавать этого тогда, но теперь у меня будто не остается выбора, хоть, в сущности, он единственный постоянный спутник жизни каждого. Я была и всё же продолжаю быть жуткой эгоисткой, которую задевает за живое всё, связанное с нею лично. Мне было искренне жаль Бернарда, но всё же в большей мере я пеклась о себе, сваливая на него эту обманчивую опеку. Не могла перестать думать, что вынуждена была оправдать его ожидания, стать лучше себя прежней, достичь чего-то и стать кем-то, чего не сумел сделать он. Вместо этого мне стоило подумать, что теперь было с Берни, где он был и что чувствовал. Я должна была винить себя в жалости к нему, но вместо этого сочувствовала в большей мере себе, как будто это моя карьера пианиста и композитора была бесповоротно сломлена, а не его.

Безусловно, он был талантливым и по-своему неповторимым, но его мягкость стояла у него на преграде точно так же, как у меня — нерешительность. Доброта Бернарда сыграла с ним злую шутку, ведь реальность была разительно отличительна от сказок, в которые нас заставляли с детства верить, чтобы сбить с толку и не дать понять сути. Как по мне, она таиться в том, что добро не борется против зла в обличие двух разных людей, они сопротивляются внутри всего лишь одного человека. Чему бы ты не дал взять верх над собой, ты проиграл. Впрочем, и это определять никому другому, как тебе.

Я считала, что по итогу сделанного выбора Берни проиграл, что имело для меня неоднозначный итог. Его решение одновременно дало мне шанс и возложило ответственность. Давление второго уже давно не то, что было прежде, потому что я делала всё, чтобы не дать призраку Берни, стоявшему за кулисами каждого сыгранного мною концерта или выступления, разочароваться. Единственное, иногда мне сложно понять, старалась ли я действительно для него или всё же для себя. Может, я даже вспоминаю о Бернарде лишь в оправдание тому, что с ним всё случилось так, а не иначе. И всё же разве не его это был выбор? Почему я вообще взяла на себя право сочувствовать ему или жалеть? Был ли он действительно сделан мне в угоду, или же Бернард уже давно решил сдаться, для чего ему просто нужен был повод?