Каждая частичка меня

Глава 14

У меня не было времени привыкать к Генри. Он ворвался в мою жизнь внезапно, без предупреждения, когда я меньше всего была к тому готова, и быстро против моей воли стал её неотъемлемой частью. Генри был везде и повсюду, противиться или противостоять чему у меня не было ни сил, ни возможности. Именно поэтому впервые обнаружив его дома после возвращения из академии, я даже не удивилась, хоть и ужинать вместе с ним казалось странным. Было напрасно полагать, что наше знакомство могло быть случайным или же недолгим, поскольку Генри был настойчивым и упрямым.

Он появлялся у нас дома, и я чувствовала себя будто в гостях. Мужчина нарушил привычный порядок вещей, собирая нас за ужином вместе на кухне, хоть мы были более охотливы ходить в кафе и рестораны или же заказывать оттуда еду. Генри готовил сам, появляясь на пороге нашего дома с бумажными пакетами, зажатыми в больших крепких руках, или же это нехотя делала мама, не решаясь отказаться от нелюбимого занятия. Всё чаще он оставался у нас на ночь, и с каждым разом я находила в ванной сперва его зубную щетку, затем крем для бритья и станки, потом же вовсе шампунь, гель для душа и одеколон, запах которого отравлял воздух вокруг. Я встречала Генри на кухне, в ванной, коридоре или гостиной всё чаще, и всякий раз, как он подмигивал мне, я сжимала крепко кулаки, борясь с тем, чтобы не ударить его.

Внезапно Генри стало слишком много. Мне всё больше не хотелось возвращаться домой, даже если я знала, что его там может не быть, например, в послеобеденное время, но, тем не менее, его присутствие всё равно оставалось ощутимым. Казалось, его вещей в доме было намного больше моих. Ему подчинялся скрип половиц, стены впитывали резкий душистый запах, а мебель хранила несмываемые следы. Генри подчинял себе дом, в попытке подчинить себе вместе с ним и меня.

Он ничего плохого не делал — готовил, чинил, читал, смотрел телевизор — всего на всего жил, как будто у себя дома. Со мной был любезен и учтив, хоть и его подмигиванья я не всегда могла воспринимать однозначно. Порой давал мне карманные деньги, и когда я пыталась вежливо отказаться, заверял, что это мама просила их мне дать. За ужином спрашивал, как прошел мой день, и никогда не просил сыграть на старом фортепиано. Казалось бы, в Генри не было ничего отталкивающего, кроме как его присутствия, что нарушало границы моего личного пространства, ценнее которого не было ничего.

Мне было некомфортно рядом с мужчиной, и я не могла найти этому причин. Может быть, дело было в том, что мы были мало знакомы, и я почти ничего о нем знала? Или потому, что он не был моим отцом? Или же потому, что он всего-навсего был мужчиной, общество которых я не находила привычным и безопасным.

Я не делилась с матерью собственными переживаниями, потому что знала, что это было напрасно. Она не могла сделать ничего, кроме как махнуть рукой, может быть, ещё и рассмеяться громко вслух, только чтобы затем сказать, что виной тому был переходной возраст, печати которого на своем сердце я не чувствовала. В то время она почти всё скидывала на мой возраст, который неизменно называла «сложным». Мне же казалось, что мама и сама продолжала быть подростком.

Она и дальше притворялась рядом с Генри. Это было настолько очевидно, что меня порой удивляло, как этого не мог заметить он. Фальшивые улыбки, сиплый смех, приторно сладкий голос и нарочная небрежность в каждом движении. Мама притворствовала, играла очередную роль, за которую ей, должно быть, платили неплохие деньги. Справлялась она отлично, раз уж Генри так слепо верил ей, но не я, остававшаяся всё время на чеку.

Присутствие Генри не изменило привычку матери выворачивать наизнанку желудок посреди ночи. Ей всего лишь приходилось ждать дольше, чтобы он уснул, но я и дальше сквозь чуткий сон продолжала слышать её попытки освободиться от ужина, который она так красноречиво расхваливала всего несколько часов назад. Теперь мама просила меня отвечать на все телефонные звонки, чтобы всякий раз, как её позовут к трубке, врать, будто ошиблись номером. На меня упала обязанность проверять почту и отправлять восвояси курьеров с цветами или другими подарками от её прежних поклонников. Счета я отдавала ей, любовные письма читала за запертой дверью своей комнаты, прежде чем порвать на мелкие кусочки и выбросить. И пусть это всё забирало время, которого и без того ни на что не хватало, я не упрямилась, чтобы не делать этого, ведь телефонные звонки можно было игнорировать, а некоторые из писем было вполне интересно читать.

Я не знала, где мать проводила большую часть времени, но, как и прежде, её нельзя было найти дома до вечера, когда она пыталась вернуться всего чуть раньше Генри. Возвращаясь, она первым делом проверяла время, а затем вздыхала с облегчением, будто торопилась к комендантскому часу, установленному строгими родителями. От неё никогда не несло выпивкой, запах которой исчезал среди красочного вкуса жевательной резинки, но время от времени я замечала в глазах матери тот самый знакомый пьяный блеск, которого Генри, должно быть, не научился ещё видеть.

Я почти была уверена, что мама покончила с пробами. По дому больше не были разбросаны распечатки с текстом, она перестала бормотать под нос заученный текст, что отчасти меня расстраивало, поскольку лишало шанса вновь избавиться от неё на время. Вместо этого я могла случайно подслушивать её телефонные разговоры с мистером Коллинзом, вместе с которым она неизменно строила на счет меня планы, будто я была не живым человеком, а неодухотворенной вещью, что оба пытались продать подороже. Порой и Генри присоединялся к обсуждению моего будущего, что раздражало ещё сильнее. Ничего плохого в его словах не было, иногда он даже вроде как ставал на мою сторону, но моя жизнь не касалась его, поэтому я хотела бы, чтобы он оставался в стороне от неё, как и мама, как и мистер Коллинз.

Впрочем, они были не самой большой проблемой, невзирая на то, что именно на них уходило почти всё моё время. С момента встречи с Дикси Эванс именно она и симпатия Тоби к ней стало единственным, что меня беспокоило и волновало. Едва ли о чем-то другом, кроме их двоих целующихся у всех на виду в школьном коридоре я могла думать. Увиденное застряло под коркой сознания занозой, что я никак не могла вытащить, из-за чего приходилось терпеть. Сперва это был укол, что затем превратился в воспаление — красная гноящаяся обидой и раздражением рана, что продолжала расти с каждым разом, как эти двое попадались мне на глаза.