Каждая частичка меня

Глава 22

Вопреки громким заверениям Тоби, что он будет учиться играть на органе со мной, парень этого так и не сделал. У него не было необходимой базы, как у меня. Первые несколько уроков он старался, но всё равно был безуспешен. Игра на клавишных по-прежнему оставалась единственным, в чем я превосходила Тоби. Его это раздражало, меня же забавляло. Я знала, что надолго Тоби не хватит. Он был либо лучшим в чем-то, либо безразличным к тому. Среднего было не дано.

Перед третьем занятием Тоби признался, что для него это невыносимо. Я почти была уверена, что он протянет, по меньшей мере, до пятого занятия, но ошиблась. Похоже, парень и сам не подозревал, что так быстро сдастся. Тем не менее, это не огорчило ни одного из нас. Вместе с крепким поцелуем Тоби заверил меня, что будет и дальше ходить в церковь святого Климента со мной. В его планах было разместиться на скамьях и читать в оригинале «Отверженных». Я и не знала, что парень совершенно разговаривал на языке любви, в чем он убедил меня, не только произнеся вслух несколько фраз, но и научив французскому поцелую.

Мне нравилось развивать способности игры не только на фортепиано, но и на органе. Я не могла перестать улавливать в нем нечто величественное, несоразмерное с безграничностью Вселенной и несравнимое с глубиной человеческой души. Фортепианная музыка была легким весенним дождиком, когда органная — летней грозой. В нем было нечто особенное, что, как мне казалось, я понимала, но в то же время не могла описать. С фортепиано мне было легче найти общий язык, мы были с ним друзьями, старыми и неразлучными, когда общество органа вызывало неловкость и даже отчасти смущение.

Томас чем-то отдаленно напоминал Бернарда. Пусть он был намного старше парня, но обоих объединяла ненавязчивая мягкость, которой был избавлен напрочь мистер Коллинз. Единственным отличием Томаса от моих предыдущих двух учителей было почтение, с которым он смотрел на меня. В глазах Берни я могла обнаружить любовь и понимание, мистера Коллинза — требование и слепую самоуверенность. Оба устанавливали правила, которым я подчинялась, когда Томас позволял мне делать это самой.

Казалось, он нарисовал вокруг меня ореол, блеском которого сам же и был ослеплен, дал мне намного больше авторитета, чем я заслуживала, и поставил на ступень выше себя. Ведь, в конце концов, к семнадцати годам у меня уже были некие достижения, которыми могли похвастаться не все. Я выигрывала престижные конкурсы, успешно дебютировала и имела большие перспективы. Мне пророчили великое будущее и возлагали на меня большие надежды, хоть и для своих лет я была достаточно прославлена. Что же, в сущности, было у Томаса? Разбитые мечты и занятия со мной — по крайней мере, в этом меня убедил Тоби. Он был уверен, что за напускной вежливостью мужчины была хороша скрытая даже от самого себя ревность. Во всем он умел находить подвох.

Я оказалась достаточно способной ученицей. Орган поддавался моим пальцам почти так же хорошо, как фортепиано. Чуткий слух наловчился ещё лучше распознавать фальшь, а мозг запоминать простые нотные ряды. Томас только и повторял, какая я невероятно талантливая, что сперва смущало, а затем даже начало раздражать. Я отвечала, что он играл в разы лучше, пока тому не возражал Тоби, чем озадачивал мужчину и смущал меня.

Спустя несколько занятий я смогла самостоятельно сыграть для парня композицию. Она была тяжелой и медленной. В органе не было меланхолии, только грусть, оседавшая на легких осадком. В нем не было праздности, лишь скорбь. Даже любовь он обращал в трагедию. Играя за ним, я испытывала плохое предчувствие, что именно к тому и близились наши с Тоби отношения. Когда я обернулась к нему, закончив играть, то заметила в голубых глазах то же, что испытывала сама. Он всё знал и понимал. Единственное, наверное, даже не догадывался, что это было очевидно и мне.

Мы смотрели молча друг на друга. В голове у меня не было ни единой мысли, но на языке чувствовалась горечь. Казалось, я впервые могла понять Тоби, что теперь выдается иллюзией или глупой выдумкой. Он же в ответ, будто вовсе меня не понимал. В этом было что-то печальное, но в то же время приятное. Я была уверена, что мы перестали играть, но в тот момент внезапно почувствовала себя победителем. Я взяла верх над Тоби, но, что это значило, не осознавала. На самом деле, и сейчас не осознаю, поскольку мы оба оказались поверженными, что тогда, что теперь.

— Сыграй снова, — парень резко поднялся с места, чтобы за считанные секунды одолеть ничтожное расстояние и оказаться рядом. Когда его тяжелая ладонь легла на моё плечо, я впервые ощутила тревогу. Подняла глаза совсем, как испуганный ребенок, и встретилась с улыбкой Тоби, что показалась грустной. — Пожалуйста, — произнес полушепотом.

Краем глаза я заметила, как Томас замялся. Он почувствовал неладное между нами, но не имел права вмешиваться. Впрочем, это было бы лишним. На самом деле Тоби не представлял опасности, просто казался излишне резвым, отчего непредсказуемым. Взгляд у него стал вдруг необычный, будто с утра он не принял таблетки. Скорее всего, так и было, но я не хотела дать ему понять, что заметила перемену.

К счастью, торопить меня Тоби не стал, хоть и выглядел нетерпеливым. По спине пробежали мурашки, когда он убрал руку с моего плеча и расположил на спинке стула. Парень нависал надо мной тяжелой тенью. Я чувствовала себя маленькой и беспомощной, в чем вознамерилась ему признаться через посредничество музыки.

Импровизировать на органе оказалось тяжелее, чем на фортепиано. Несколько минут назад выходившая из-под моих ловких пальцев музыка была слаженной и ровной, когда теперь звуки стали надорванными и бессвязными. Я будто бы впервые в жизни села за инструмент, не зная его устройства. Или же дело было в том, что на душе у меня было также. Может, именно это я и хотела сказать Тоби? Может, это он и хотел услышать?

— Не хочешь прогуляться? — спросил, едва я закончила играть. — Томас, ты ведь не против? Мне ещё нужно зайти в библиотеку. Затем, пойдем ко мне, я оставлю книги, ладно? Кстати мама спрашивала, не останешься ли ты на ужин, и я ответил ей, что да. Поэтому нам лучше поторапливаться, — Тоби говорил быстро, но в то же время громко и внятно. Его поспешность выбивала из колеи. Я быстро почувствовала себя рассеянной, что он игнорировал.