Каждая частичка меня

Глава 23

Всё произошло слишком спонтанно. Я не могла поверить в происходящее, будто это было не больше, чем сон. Хотя подобное мне и сниться прежде не могло. Скорее действительность напоминала мечту, объятую розовой дымкой, ослепляющей потерявший бдительность взор. Мне сложно было поверить в собственную удачу, невзирая на то, что большую роль в моем успехе играли приложенные усилия и кропотливый труд. Теперь мне легче рассуждать о том, что я того заслуживала, тогда же я будто бы искренне не могла понять, почему мне так повезло.

Кроме того, что это была большая честь, игра с Лондонским филармоническим оркестром открывала передо мной ещё больше возможностей. Моё имя должно было оказаться среди ряда людей, игрой которых я восхищалась из зрительского зала. Многих я знала поименно, поэтому даже мысль о том, чтобы оказаться среди них, выдавалась безумной. Казалось, они были выше меня и во много лучше, так неужели я наконец-то стала им равной? Передо мной открылись двери Олимпа, но даже среди богов музыкального искусства, я всё ещё чувствовала себя человеком.

Тоби был намерен пойти со мной на первую встречу, но я убедила его, что это было лишним. Я не хотела признаваться, но, думаю, он и сам понял, что я отказалась лишь потому, что боялась, как парень против воли отвлечет меня и собьет с толку. Его это заметно расстроило, но он всё равно пожелал мне удачи и заверил, что я обязательно справлюсь. Я не была в этом уверена, но поскольку всё зависело только от меня, выбора не оставалось.

Вопреки настойчивым возражениям со мной пошла мама. По правде говоря, она встретила меня в обусловленное время у входа в звукозаписывающую студию и сходу начала причитать. Мама не спрашивала, где я была и с кем, потому что всё знала. Меня называла самонадеянной и глупой, а Тоби эгоистичным и безответственным. В её бесконечных упреках наши имена сливались воедино, поскольку она равно обвиняла нас обоих. Единственное, я не могла понять, в чем именно мы провинились, и не уверена, понимала ли это сама женщина.

Её голос действовал на нервы. Я плохо спала ночью накануне и целый день волновалась. Тоби почти удалось меня утешить, но общество мамы вновь всё усугубило. Вместо того, чтобы поддержать, она напротив расстраивала. Угрюмо бормотала под нос, что зря позволила Генри увезти себя на отдых или мистеру Коллинзу убедить дать мне свободное время, напрасно оставила меня одну, ошибочно полагалась на моё благоразумие. Мамины толки вызывали головную боль. Она мешала мне собраться с мыслями. Я хотела сосредоточиться на музыке, но слышала лишь эхо.

— Прошу, расправь плечи и улыбнись, — мамин шепот напоминал змеиное шипение, что неприятно резало слух. Краем глаза я заметила, что она и сама сделала это, но повторять следом не стала. Маска не придала бы мне больше уверенности, поэтому натягивать её я считала бесполезным усилием.

— Оставайся в стороне, — попросила взамен. Мама в ответ намеревалась ослушаться меня так же, как и я её.

Она вышла вперед, когда нам навстречу шел мужчина, который и был тем самым знакомым мистера Коллинза. Он сходу представился. Поцеловал мамину руку, пожал мою и похвалил за то, что мы пришли вовремя. Мужчина встретил нас заранее, чтобы предупредить, кто будет присутствовать и как всё будет происходить. Прежде, чем меня окончательно утвердили бы на замену, я должна была доказать, что достойна того. Даже эта предоставленная попытка была для меня честью.

Оказавшись в студии впервые в жизни, я вдруг растерялась. Стоило нам с мамой зайти, как на нас тут же устремились несколько пар глаз. Очевидно, не стоило ждать, как полный состав музыкантов будет тратить время на моё прослушивание, но даже собравшаяся горстка людей представлялась толпой. Среди них я быстро узнала того самого клавишника, поскольку на руке у него был злополучный гипс. Остальных же бегло представили — дирижер, звукорежиссёр и монтажер. Все смотрели на меня изучающе и, похоже, больших надежд не возлагали, невзирая на заверения мистер Коллинза, с которым не получилось поговорить иначе, как по телефону.

 Мама, по привычке, начала всех очаровывать, что не казалось уместным. Публика здесь собралась серьезная, а её внезапно развязавшейся язык превращал эту встречу в глупый фарс. Эти люди не хотели быть обманутыми. Им нужно было не больше, чем моя игра, а не я сама и, тем более, не мама. Кажется, она этого не понимала, а потому продолжала испытывать их терпение напускной любезностью, что чрезмерно резала слух.

— Достаточно. Мы хотели бы услышать девочку, — дирижер громко вздохнул, вынудив маму наконец-то заткнуться. Она заметно растерялась, чего не сумела скрыть. Посмотрев на меня, кивнула головой, пропуская вперед.

У меня в ту же секунду пересохло в горле. Лучше бы она продолжала говорить, оттягивая время перед неизбежным. Разыгранное ею представление было нелепым, но, наверное, всё же необходимым мне. В то же время, может, если бы не присутствие матери, я чувствовала бы себя увереннее? Она нарочно отнимала внимание, перетягивая на себя одеяло, потому что иначе не умела. В её тени я была невзрачна, почти что невидима. Но хотела ли я быть таковой на самом деле? Вряд ли, но рядом с ней иначе не могло быть.

У меня тряслись руки, поэтому я спрятала их за спину. Они были моим главным инструментом, но в то же время слабостью. Звуки в голове слились в шум, среди которого трудно было распознать хоть что-то. Вихрь композиций мешал сосредоточенно думать и воспринимать происходящее в целом. Стоило маме замолчать, как я всё равно не находила сил заговорить. Стояла с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом и испытывала недоумение. Что же делать теперь?

— На сцене ты намного увереннее, — произнес друг мистера Коллинза, и все вместе рассмеялись. Даже мама неуверенно улыбнулась, когда я не могла заставить себя сделать то же. — Садись за фортепиано. Мы подготовили для тебя ноты. Если тебе нужно время, чтобы изучить их…

— Нет, — наконец-то смогла произнести хоть что-то. Отрицание вырвалось слишком резко и неожиданно даже для меня.