Каждая частичка меня

Глава 27

Кажется, я где-то читала, что дорога способна спасти от действительности. Может быть, слышала. Не исключено, что придумала сама утешения ради. Скорее всего, так и было. Я решила, что поездка поможет перестать думать о текущем положении дел, но получилось совершенно иначе. Я много рассуждала про себя, но едва от этого был какой-нибудь прок.

Стоило нам с мамой оказаться в поезде или автобусе, как я надевала наушники и терялась в своей голове, чтобы разобраться, что да к чему. Я будто бы забиралась на пыльный чердак перебрать старые вещи, большую часть которых стоило выбросить. Сделать это ожидаемо не получалось хотя бы потому, что выбросить из головы мысль куда сложнее, нежели вещь из дурацкого чердака. Те из них, что были обращены в воспоминания, были к тому же ценными.

Держаться за прошлое — губительная привычка. Она не уничтожает здоровье, но губит жизнь. Жаль, об этом никто не предупреждает. Люди просто теряют себя и друг друга в том, что уже безвозвратно, и не замечают этого. Хорошие воспоминания ведь, как наркотик. Ими лучше не злоупотреблять, иначе непременно станешь зависимым.

Мысленно я была преисполнена решимости порвать с Джеком. Поговорить с ним начистоту и выяснить раз и навсегда отношения. Он заслуживал правды, какой бы жестокой та не была. Не меньше в том, чтобы рассказать её, нуждалась и я. Даже, если друзьями нам более не суждено было стать, парой мы были ужасной. Любви одного на двоих недостаточно, хотя рядом с другим парнем хотелось себя утешать самообманом.

С Тоби я тоже не находила возможным снова сойтись. Он не мог разобраться в себе, и это сильно мешало разобраться мне в нем. Я не знала до конца, в чем именно парень нуждался, чтобы дать ему это. Я готова была ради него на многое, но любая жертва была бессмысленной, покуда Тоби не мог её принять. Вопреки временной предубежденности, я не умела читать его мысли. Тоби был для меня закрытой книгой, и зачем ему было звонить мне с телефона друга, я не понимала.

Я была решительно настроена не разрушать молчания. Если Тоби не было чего сказать, то и мне тоже. Я шла наперекор собственным чувствам, едва ли не впервые следуя соображениям гордости и самоуважения. Тоби по-прежнему было во мне слишком много, и он мучил меня изнутри сомнениями, но я не позволяла им брать верх над здравым рассудком. Принять мысль, что мы никогда не будем вместе, было тяжело. Ещё тяжелее было бы наивно продолжать верить в счастливое будущее, которому некогда я давала шанс, что парень безжалостно разрушил. Я не находила возможным перестать любить Тоби, но смириться с его безответностью могла. По крайней мере, пыталась.

Обо всем удавалось забыть лишь в суете. Приготовления к каждому новому концерту занимали голову заботами. Я не переставала заниматься, как только выдавалась свободная минута. Приходила на репетицию ранним утром, садилась за инструмент и несколько часов к ряду коротала в его компании. Играла, пока пальцы не начинали болеть, спину тянуло, глаза неприятно жгло. Я нарочно изнуряла себя, чтобы не оставлять сил для терзаний. Тем не менее, они находили меня, как только я оказывалась в постели или оставалась наедине с собой на прогулке.

Не отвлекала даже мама. Когда я уходила на репетицию, она ещё спала. Затем мы встречались либо в концертном зале, куда она прибегала запыхавшаяся, чтобы помочь мне приготовиться (или, в большей мере, причитать и жаловаться на всё), или же за ужином в ближайшем к отелю ресторане. В остальное время я была оставлена на самопопечении. Мама не следила за мной и не навязывала своё общество, хотя, казалось, дала свободу себе в большей мере, нежели мне. Когда мы всё же были вместе, она всё равно забывала обо мне. Много флиртовала с мужчинами вокруг, будь то официант или же мистер Уолдорф, чрезмерно любезничала и даже заигрывала. О том, что Генри не должен был знать об этом, было самим собой разумеющимся.

Я не мешала маме. Даже если бы я застала её в нашем номере на двоих с мужчиной, мне было бы всё равно. Я не стала бы её шантажировать, поучать или бранить. Это было скорее в её стиле, нежели моем. Мне было плевать на неё не меньше, чем на Генри. Когда они разведутся, всегда оставалось для меня делом времени. Мысль о том, что они так долго были вместе, даже кажется странной. Может, мама всё-таки однажды изменила мужчине? Или же он ей? Чёрт его знает, как они жили последние несколько лет, оставшись один на один.

Однажды я лишь нашла на прикроватном столике матери записку-приглашение на свидание. Она была подписана инициалами, поэтому узнать, кто оставил её, я не могла. Это и не было важно. В тот самый вечер мама в назначенное в записке время была со мной. Отчасти это даже удручало.

Единственное, что по-настоящему спасало, это другие люди. Я не была уверена, что кто-то на самом деле захочет прийти на мой концерт, поэтому была удивлена заявлением мистер Уолдорфа, что все билеты были проданы. В некоторых городах он даже добавил даты. Мне было сложно поверить в происходящее, но это случалось на самом деле и именно со мной.

Выплескивая наружу собственные эмоции, я тонула в чужих. У меня появилась привычка изучать публику, рассматривать её и лучше узнавать. Музыка была единственным, что связывало меня с незнакомцами. Пусть всего на вечер, на несколько коротких часов, но я была объедена с теми людьми. Моя жизнь и их пересекались на время, которого, к сожалению, нельзя было остановить.

Осознание того, что у каждого из пришедших была жизнь вне замкнутого пространства зала, было очевидным и в то же время невероятным. У каждого из тех людей были свои привычки, обязанности и пристрастия. Должно быть, большая часть из них любили или были любимыми. Наверняка, каждый что-то ненавидел, с чем-то мирился и кого-то терпел. У каждого была история, что они могли бы рассказать, как делаю это сейчас я. Все они такие же люди, как я, и не только знать, но и чувствовать это было прекрасно. В компании незнакомцев я не была одинока. Только они и музыка были моими единственными поводырями в жизни, моим единственным смыслом.