Каждая частичка меня

Глава 28

С момента официального зачисления в Королевскую академию музыки я впервые не могла дождаться начала учебного года. Рисовала в уме перспективу будущего, где я была свободна от людей, в заточении которых была всё это время. Я оставляла позади бессмысленные страдания за Тоби, сожаление перед Джеком, зависимость от матери и Генри. У меня появился шанс начать жизнь заново, и я была намерена им воспользоваться, перечеркнув всё, что было прежде. Казалось, я никогда ещё не была так самоуверенна и решительна, как тем летом. Я впервые была преисполнена энтузиазмом, что бил во мне ключом.

Единственной, кто вознамерился разрушить намеченные планы, была, конечно же, мама. Стоило мне признаться в своих намерения, в которых в первую очередь был переезд в общежитие, как она ощетинилась против меня, словно я осмелилась невесть на какую дерзость. Женщина начала спорить со мной, приводя до смешного нелепые аргументы, принялась убеждать, что к лучшему будет остаться и дальше жить в доме, и даже стала угрожать, мол избавит меня карманных денег или не будет платить за учебу. Мама пыталась манипулировать, но у меня был на неё иммунитет. Почти всегда я предугадывала всё, что она скажет, а потому знала, чем на это ответить. Мама была во многом предсказуемой, и в этом был её недостаток.

Она пыталась втянуть в наши склоки и Генри. Ему не оставалось выбора, кроме как принять сторону жены, хотя делал он это нехотя. В отличие от мамы, Генри был готов отпустить меня в свободное плавание с условием, что я не потеряюсь из виду. Порой я слышала, как они спорили между собой в спальне поздно вечером, но наутро снова ополчались против меня. Идти против воли обоих было сложнее, чем против одной лишь мамы, но уступать я не собиралась.

Однажды Генри решил поговорить со мной один на один. Постучал в двери моей комнаты, прежде чем открыл их, и, не переступая порога, чего между прочем не сделал ни разу с тех пор, как мы переехали, позвал спуститься вниз для разговора. Я тяжело вздохнула. Беседы о будущем, повторяющиеся изо дня в день мне крайне осточертели. Я устала бороться, но не могла себе позволить перестать. Я отчаянно хотела, чтобы моя жизнь была в моих руках. Терпеть, как над ней брали вверх другие люди, стало слишком невыносимо.

Генри расположился в кресле, освободив место на диване. Я оглянулась, но мамы рядом не было. Казалось, стоит присесть, как она застанет меня врасплох, привяжет наручниками к подлокотникам дивана и будет так держать, пока я не соглашусь на все предложенные ею условия. Я даже не стала откидываться на спинку. Всё тело было напряжено. Расслабиться я могла только, когда знала наверняка, что дома никого не было, или же сама была в другом месте.

— Когда я был в твоем возрасте, родители не предоставили мне выбора. Меня выставили за дверь с вещами почти сразу после того, как пришло письмо о зачислении в университет. Конечно, сперва мы отпраздновали это. Отец произнес напутственную речь, мать расплакалась, но бесповоротно и окончательно было решено, что я должен уйти из дома, чтобы жить своей жизнью. Меня не спрашивали, готов я к этому или нет, всего лишь поставили перед фактом, что я должен это сделать, хотя я не хотел оставлять дом, — взгляд Генри уперся в замок сложенных впереди рук. Он выглядел серьезным и задумчивым. Путешествие в прошлое, похоже, не было для него приятным. — Твоя мать считает, что ты ещё не готова ко взрослой жизни. Она желает тебе только лучшего, и твоё упрямство её очень ранит.

— Она даже не спросила у меня, — ответила мужчине, вынудив поднять глаза. Он уставился на меня недоуменно, словно не понял, к чему я это сказала и зачем. — Она не спросила, готова ли я к взрослой жизни или нет. Мама тоже оставила меня без выбора.

— Это совсем другое…

— В чем разница? — я резко перебила его. Этот разговор был пустой тратой времени, и мне не терпелось его скорее закончить. — Она просто хочет держать меня и дальше под контролем. Следить, чтобы ничто и никто не отвлекали меня от музыки, чтобы я двигалась без остановки дальше, чтобы у меня не было ничего, кроме денег и славы.

— Ты слишком плохого мнения о матери, — Генри позволил себе строгость, что пустила по телу дрожь. Я не пошевелилась и даже глазом не моргнула, но изменившейся тон в голосе мужчины чуть поколебал меня. — Всё, что она делает, тебе же во благо. Она не взымает с твоего успеха выгоды, её помощь — бескорыстна. Ты должна ценить, как она уделяет тебе время и борется за твои мечты, жертвуя собственными.

Мне хотелось рассмеяться Генри в лицо. Высказать ему всё, что так долго держала взаперти под замком терпеливого молчания. Мама скорее пожертвовала бы мной и Генри, нежели предала бы свои мечты и себя. Она была бездарна, поэтому, в сущности, сама стояла на пути достижения своих целей, которых была намерена достичь за мой счет. Свои актерские способности, маме не было, где применять, кроме как в жизни. В её дешевую игру верил Генри, когда-то, должно быть, и отец. Она скорее была притворщицей, которая лишь убедила себя, что могла быть актрисой. Для мамы важно было не искусство перевоплощения и испытываемое чувство, а внимание и восхищение. Ей и самой было сложно понять разницу, которой она вовсе не замечала.

Она взымала выгоду с моей привязанности к фортепиано и с брака с Генри. Мама была расчетлива и хитра. Во всем, что она говорила или делала, стоило искать подвох. Я рискнула бы многим, попытавшись Генри открыть глаза на правду, но у меня не было намеренья портить маме жизнь даже ценой того, что она оставит в покое мою.

— Я хочу жить отдельно. Я больше не могу оставаться здесь, — произнесла с напускной сдержанностью. Раз уж мы впервые остались с Генри наедине, может, мне удалось бы убедить хотя бы его. — Я хочу этого так же сильно, как и ты хотел остаться дома тогда, — мысленно я умоляла Генри понять меня. На маму не стоило полагаться, но он ещё мог на что-то повлиять.

— Почему тебе так сложно уступить? — Генри хлопнул ладонью по колену. Моя стойкость его одновременно восхищала и раздражала. Наверное, он полагал, что история из его прошлого разжалобит меня, сделает мягче или заставит задуматься, но не случилось ничего из перечисленного. Опыт мужчины касался лишь его. Мне до его прошлого не было дела. Не моя вина, что так по-дурацки сложились обстоятельства.