Казнить нельзя помиловать

4. Похороны

Утром в отделе Карамазова ждала пикантная новость: Анна Андреевна Фирсова круто изменила своё решение насчёт похорон мужа. Более того, ей удалось уже добиться, чтобы супруга предали земле на Вознесенском кладбище: по барановским меркам это всё равно, что Новодевичье в Москве. Следователя почему-то последнее обстоятельство раздражило.

Впрочем, он знал, что его сегодня будет многое раздражать — так всегда бывало в начале нового запутанного дела, когда всё в тумане, одни сплошные белые пятна и вопросы, а в организме ещё бродят ликёроводочные соки, и в глубине души пульсирует чувство вины и раскаяния.

Родион Фёдорович набросал на листке перекидного календаря под числом «2 августа» планчик на день:

Закончить изнасилование.
Подшивка «КВ».
Похороны.
Дом печати.

«Закончить изнасилование» удалось быстро: девица, «потерпевшая», забрала свою пылкую бумажку обратно и решительно заявила, что «никакого изнасилования между ними не было!». Хотела-де просто попугать своего дружка.

Подшивка областной молодёжки нашлась у комсорга управления. Карамазов изъял её на время и углубился в изучение. Через полчаса волосы на его голове стояли дыбом, разумеется, образно говоря. Да и то! Читать страницы «Комсомольского вымпела» было жутко. Создавалось впечатление, что издаётся газета где-нибудь на Фильдеперсовых или Фильдекосовых островах, где не происходит никаких событий и жизнь остановилась. «Календарь делового комсорга», «Комсомол — это звучит гордо!», «Достижения политучёбы!», «Мы — ленинцы!», «Мы — интернационалисты!», «Мы — новаторы!», «Рапортуем об успехах!», «Успехи налицо!», «Весомые успехи!», «Наши достижения!»...

Карамазов понял, что если он прочитает всю подшивку до конца, он чокнется. Правда, выделялись на общем фоне статьи А. Клушина и М. Семёновой. Особенно удивлял Клушин — даже в театральные рецензии он вворачивал размышления о партийных спецпайках, обнаглевшей милиции, загнивающем социализме и прочих актуальных вещах. Да и язык в его материалах удивлял живостью, несуконностью. Следователь решил смотреть только материалы Клушина и самого Фирсова.

Правда, редактор выступал не часто (про газетную систему псевдонимов Карамазов ещё не подозревал) — за полгода обнаружилось только три его статьи. Притом две оказались на рыболовные темы и имели общий подзаголовок — «Из побасок дедушки Ничипора». В одной «побаске» дед Ничипор врал про то, как поймал пудового сома с помощью коромысла, в другой старый брехун поведал жуткую историю, как его во время ночной рыбалки чуть было не загрызли громадные окуни...

Третий опус Фирсова назывался «Открытое письмо к стилягам» и занимал целый разворот газеты. Аллах великий, где же это он нынче стиляг отыскал?.. Следователь пробежал статью по диагонали:

«Вы предаёте идеалы коммунизма!.. Роковая музыка — это страшный ядовитый наркотик, который губит ваши души!.. Не смейте позорить звание комсомольца!.. Нам не по пути!..»

М-да-а... Родион Фёдорович захлопнул подшивку «Комсомольского вымпела» и пошёл мыть руки. Мыл он их тщательно, с мылом. Одна версия — о политических и идеологических мотивах убийства отпадала решительно. Областная молодёжная газета опасности для врагов перестройки не представляла...

* * *

Карамазов наскоро перекусил в ближайшем кафе и, мучаясь изжогой, пешком отправился к дому Фирсовых.

Идти всего ничего, минут десять. Город Баранов вообще компактен: его из конца в конец, вдоль и поперёк можно пробежать обычным деловым шагом за час-полтора. Разумеется — центр. Ибо Баранов, как и все старинные российские города, окружён зарослями пригородов — хатами, садами, огородами...

У подъезда уже томилась довольно внушительная толпа. Сразу понятно — хоронили человека не из последних. Не менее десятка венков пестрело у стены дома, вдоль оградки скверика. В руках многих людей пламенели и белели цветы. Несмотря на скорбность момента и печать грустной торжественности, над толпой стоял оживлённый говор. Люди уже нетерпеливо поглядывали на часы: солнце висело в зените и палило нещадно. Да и, видимо, кое у кого заканчивалось обеденное время. Некоторые окна большого нового дома зияли провалами раскрытых створок, и вниз свешивались головы любопытствующих фирсовских соседей.

Рядом с Карамазовым оказался словоохотливый дедок, он знал всех и вся. Дед представился молодым поэтом, членом литературного объединения «Семицветик» при редакции «Комсомольского вымпела». Фамилию его Родион Фёдорович не расслышал, а переспрашивать не стал. Этот седобородый начинающий поэт ввёл следователя в курс дела. Виновника скорбного торжества ещё, оказывается, нет. Его подвезут около часу дня, в дом заносить не будут («Сами понимаете, мил-человек, — дух больно тяжёлый...»). На улице состоится траурный митинг, а потом, кто пожелает, — в автобусах на кладбище.

Карамазов извинился, отошёл к автомату, позвонил в управление и заказал машину ровно на половину второго. Затем он снова отыскал во всё увеличивающейся толпе болтливого члена «Семицветика». Тот, польщённый таким вниманием, начал с воодушевлением представлять заочно собеседнику именитых людей, оказавшихся здесь.

— Во-о-он те вон, мил-человек, с животами, это — писатели, наши самые крупные прозаики: Карасин, Алевтинин и Савченко. Очень маститые! А животики, мил-человек, это у них профессиональное — для солидности. А в стороне от них, во-о-он тот вон, косится и весь пиджак в орденах, — это самый главный барановский поэт Сидор Бучин. Его поэмы, мил-человек, покойный Валентин Васильевич Фирсов с колёс в «Комсомольском вымпеле» печатал. Последнюю так перед самой своей нелепой кончиной тиснул, «Дерзай, комсомольское племя!» — название такое... Не имели счастия прочесть?