Казнить нельзя помиловать

5. Таинственный мир

В Доме печати, серой бетонной коробке казарменного типа, стоящей на пыльной загазованной и шумной улице, Карамазову раньше бывать не приходилось.

Он прошёл три первых этажа, где располагалась редакция главной областной газеты «Барановская правда», из конца в конец, пока на четвёртом этаже не обнаружил табличку на двери 42-го — вот совпадение! — кабинета:

Зав. отделом пропаганды
КЛУШИН А. А.

Родион Фёдорович понял, что попал уже в зону молодёжной редакции.

Клушин сидел на месте. Вернее, не сидел, а ходил по кабинету, совсем как Карамазов у себя на работе. Следователь представился, сел в кресло и огляделся. Он привык по рабочему месту составлять о новом для себя человеке предварительное впечатление. Кабинетик заведующего пропагандой областной молодёжной газеты даже Карамазова, привыкшего к своей каморке, поразил размерами — по диагонали шагов пять, не больше. Но идеальный порядок и уют скрашивали тесноту. Двухтумбовый стол с настольным календарём и аккуратной стопкой бумаг, журнальный столик с подшивками «Комсомольского вымпела» и «Литературной России», два лёгких кресла, шкаф с журналами и пенал для одежды — вот и вся мебель. Стены закрывали карты мира, страны, области и города. Висел рекламный календарь с прельстительной Еленой Цыплаковой...

Карамазов ожидал увидеть в редакционном кабинете всякие пишущие машинки, диктофоны, компьютеры — ничего подобного не обнаружилось: на столе Клушина стояли два телефона допотопного образца, в руках он вертел шариковую копеечную ручку. Всё как у самого Карамазова в кабинете, только сейфа не хватает.

«Да-а-а, небогато», — подытожил следователь и перевёл взгляд на хозяина цитадели пропаганды. Тот выжидающе и настороженно смотрел на незваного гостя. Старший лейтенант вдруг вспомнил, как Клушин писал в одной из недавних статей: «Не пора ли милиции усвоить, что народ, который она пытается “не пущать”, её кормит?..»

— Этот, как его? — Александр Александрович, я хочу поговорить с вами о Фирсове, — начал Карамазов.

— Это будет допрос? — поморщился журналист.

— Это будет интервью, — улыбнулся следователь.

Клушин улыбнулся в ответ и заметно расслабился.

— Мне интересно ваше мнение о бывшем редакторе.

— А почему именно моё?

— Ну, не только ваше, я просто решил с вас начать. Да и остальных, как я понял, нет в редакции?..

— Да, я дежурю, и Свист здесь — он исполняет обязанности редактора. Остальные — на поминках.

— Значит, уважали и любили Фирсова?

Клушин иронично хмыкнул:

— Ну, я бы так не сказал. На похороны и к незнакомым людям многие любят ходить, а уж к своему начальнику... Да притом, в наше время выпить на дармовщинку — кто откажется?

— Вы, я вижу, здорово-таки недолюбливали покойника?

— А за что я должен его любить? Хотя о мёртвых и не принято говорить плохо, но Фирсов — это моё твёрдое убеждение — очень непорядочное дерьмо!

«А разве бывает — порядочное дерьмо?» — удивился про себя следователь, но отвлекаться не стал.

— Чем же он вам так досадил?

Завпропагандой опять сморщился, словно раскусил горький огурец, и махнул рукой.

— Да всего не расскажешь! Многим...

— Но всё-таки?

— Да с самого начала... Я ведь Московский университет кончал, в 82-м. В столице оставаться не захотел, хотя были возможности. И вот перед распределением сижу как-то в своей комнате в общежитии и выбираю — куда поехать? Неплохие предложения имелись из Ростова, из Краснодара — в молодёжные газеты приглашали. Но и там, и там жильё скоро не обещают.

Вдруг звонок в дверь, открываю — человек с бабьим, длинным лицом, в галстуке: я, говорит, редактор молодёжки из Баранова — Валентин Фирсов. Пришёл с предложением...

Ну, короче, сосватал он меня — наобещал златые горы: сразу старшим корреспондентом, писать только о культуре и, главное, кровь у него из носу, а отдельную однокомнатную квартиру он мне в первый же год выбьет. Я ещё уточнил: я ведь холостой. Ничего, поёт, и холостому отдельная квартира — нет проблем. Это, говорит, наш вопрос.

И как я поддался на удочку, до сих пор не пойму! Ведь видел же его глаза... Да что там говорить — студент лопоухий! Ладно, распределяюсь в Баранов, приезжаю. И в первый же день чую неладное: что за оказия? В Москве мы с ним на «ты»: «Валентин — Саша», а тут с первой же минуты вдруг на «вы» ко мне, «Александр Александрович»... Присмотрелся, а они все в редакции выкают ему, а он — им. Вот это, думаю, комсомольско-молодёжный коллектив! А главное — зачем в Москве-то лицемерил?

Дальше — больше. Оформляют меня простым корреспондентом. Почему — не старшим? Разница всё же в 25 рубликов. Да понимаете, Александр Александрович (Клушин изобразил вихляющегося Фирсова), нас в коллективе неправильно поймут, вы поработайте, покажите себя...

Но окончательно я понял, что подло облапошен, когда узнал — в редакции две молодые семьи ждут квартиры, а их дают на молодёжную газету по одной раз в три-четыре года. Одна семья потом уволилась, так Огурец — мы его зовём так — из районов завербовал двух ребят семейных и каждому опять обещал по квартире...