Казнить нельзя помиловать

10. Допрос с пристрастием

После нескольких моросливых, по-осеннему промозглых дней лето вдруг решило возвернуться и побаловать барановцев истомной жарой.

В воскресенье, 14 августа, солнце с утречка пораньше деловито разгребло невесомые чистые облачка далеко по окраинам неба и принялось весело обдувать горячим своим дыханием взмокшую, уставшую от непогоды землю. Задышало всё вокруг, повеселело, парок поднялся.

— Рота... Па-а-адъём! — Родион Фёдорович безжалостно сдёрнул с Николая одеяло. — В такое утро спят только ночные тати, молодожёны и совсем уж бессовестные люди. Вы кто из них, товарищ лейтенант?

Шишов попробовал ухватить одеяло, но лишь загрёб руками воздух. Тогда он открыл глаза, угрюмо посмотрел прямо перед собой в пространство и пробурчал:

— Ну тебя. Тоже мне. Выходной же.

— Коля, ау! Проснись и погляди в окно. Впереди — нудная осень и глухая зима: ещё наспимся. Давай-ка быстро хавать да активно отдыхать. Я вот чего думаю: надо нам поехать на Барановский пляж — покупаемся, на народ поглядим, ну и, как водится, себя покажем... Давай быстренько!

Шишов не сразу расшевелился. Да и то! Со своим делом Крючкова он застрял окончательно и бесповоротно. Лишний раз допрашивать Ивановского, а тем более Быкова Николай не решался, лесник Тарасов ничего существенного ему не сообщил, так что следователь Шишов терпел фиаско и хмурился.

У самого Карамазова дело продвигалось, само собой, более успешно. За эти полторы недели горячей работы он набил бумагами уже две папки, более-менее полно воссоздал уже картину преступления документально. Оставалось, на первый взгляд, набить бумаженциями примерно ещё одну картонную обложку (ох, и жуткое количество бумаг приходится заполнять в ходе следствия!) и — пожалуйста, передавай дело в суд, ставь в своём послужном списке ещё одну галочку. Но имелась одна запятая, которая шибко смущала следователя Карамазова. Эта запятая нарушала целостную картину преступления и заставляла старшего лейтенанта Карамазова на все подталкивания своего начальства и прокурора упрямиться и продолжать расследование.

Дело в том, что...

* * *

«Впрочем, чёр-р-рт меня побери! Я — отдыхаю! Не думать, не думать, не думать о деле!» — сам себя оборвал Родион Фёдорович.

Они шагали с Николаем уже по Набережной в Баранове к мосту.

— Этот, как его? — Николай, я чувствую, тебе для полной бодрости не хватает сочного анекдота... Так? Слушай. Значит, идёт по улице майор милиции. Само собой, плотный и важный. Видит, кому-то памятник устанавливают.

— Товарищи, — спрашивает строго, — кому памятник?

— Чехову, — отвечают.

— А-а-а, — кивает наш майор, — это который «Муму» написал?

— Ну, что вы! «Муму» Тургенев написал.

— А зачем вы тогда Чехову памятник ставите?..

Шишов, как всегда, выслушал «милицейский» анекдот индифферентно, но, правда, зашагал бодрее. Он даже — вот новость! — подбоченился и выкруглил грудь при виде показавшихся прелестных загорелых девчушек в коротких юбчонках и сногсшибательных тугих шортиках. А когда друзья-пинкертоны перешли по качающемуся мосту в зону отдыха и попали в царство почти вовсе обнажённых девичьих и женских тел, холостяк Шишов ещё сильней приободрился, забыл про милицейскую суровость и свои тридцать лет. Карамазов же, соломенный вдовец, тем более разыгрался, резвиться начал, словно молодой жеребчик, глазенапа на красавиц барановских запускать и шутить двусмысленно.

Казалось, весь город Баранов собрался в этот день на пляже. Друзья еле отыскали пятачок свободной муравы, расстелили покрывальце, сдёрнули свои динамовские фирменные майки и совсем затерялись в массе голых и беззаботных сограждан. Хотя, впрочем, таких белокожих, как Шишов с Карамазовым, надо было ещё поискать — но что же делать, если служба у них такая собачья?

Искупнувшись в не очень-то чистых водах Студенца, Николай помчался в круг волейболистов, а Родион Фёдорович с наслаждением распластался под солнцем, прикрыл лицо майкой и незаметно погрузился в свои проклятые, душу изматывающие проблемы...

* * *

Савельев вначале кобенился, не признавался, пока следователь не предъявил ему листок с каракулями Кушнарёва.

— Вот сука! — изумился малый, чуть не заплакав от злости. — Ведь договорились же!..

Он с ненавистью зыркнул на старшего лейтенанта, швырнул на стол листок.

— Чего ж рассказывать, если тут уже всё написано?

— Ну, всё не всё, а детали уточнить надо. Давай-ка сам расскажи по порядку — как готовились, кто план разрабатывал, где оружие взяли, как собирались, что на поляне произошло... Давай, давай. И чем подробнее и правдивее — тем для тебя лучше. Итак, я слушаю...

У приятелей давно уже зародилась мечта — заиметь мотоцикл. Свой. Хотя бы один на двоих. Пусть и не новый. Решили денег накопись. Копили, копили, на школьных и пэтэушных завтраках экономили, бутылки сдавали, у родителей клянчили... Подсчитали однажды свои капиталы — кот наплакал, и полсотни не набралось.

Тогда и решили провернуть крупную операцию — угнать велик и выгодно продать. Велосипеды ведь страшный дефицит! Кто угонял? Ну кто-кто: Олежка на стрёме стоял, а он, Савельев, сел на велик у хлебного магазина и рванул за угол. А толкнуть должен был Кушнарёв в пожарку — там брат у него сродный пашет, знакомых много. Только ничё не получилось, велик старый попался, расхлябанный, его даже за двадцатник никто не купил. Олежка под конец даже червонец просил, говорил — очень уж хозяину велосипеда деньги нужны. Бесполезно! Пришлось велик этот в речку шугануть.