Казнить нельзя помиловать

Вместо послесловия

Примерно с месяц назад мне позвонил Родион Фёдорович Карамазов.

Позвонил на работу, в редакцию «Местной правды» — я теперь живу в Будённовске, занял в городской газете, можно сказать, место Виктора Крючкова.

Так вот, позвонил Карамазов. За прошедшие два года мы с ним сталкивались раза три на улице в Баранове, здоровались, перекидывались парой фраз и — разбегались. Я знал, что он ушёл из милиции, перебивается случайными заработками.

— Как бы нам встретиться по очень важному для меня делу? — услышал я в трубке

В «Местной правде» у меня отдельного кабинета не имеется (эх, каким же, оказывается, шикарным апартаментом владел я в «Комсомольском вымпеле!»), договорились пообщаться в парке.

Карамазов похудел, осунулся, взгляд — тревожно-измотанный. Такой взгляд сейчас у многих людей, тех, кто понимает, что происходит вокруг... Одет Родион Фёдорович, я бы сказал, весьма скромно: ковбойка, поношенные джинсы, сандалеты. В руке — знакомый дипломат. В дипломате и находилось то самое «очень важное дело» — машинописная рукопись под интригующим названием «Казнить нельзя помиловать».

— Этот, как его? — Александр, — голос бывшего следователя чуть дрожал, — вот такая штуковина: написал я нечто вроде повести. Ты бы посмотрел, а?

Родион Фёдорович рассказал мне подробно о бесславной кончине своей следовательской карьеры, о том, как решил добиться справедливости во что бы то ни стало, как вознамерился поначалу изложить на бумаге последовательно, в протокольном духе все события, связанные со смертью Фирсова, Куприковой и Крючкова, как обращался в Москву, ездил туда сам, слонялся по большим прохладным кабинетам со своей докукой. Толку он добился с гулькин нос и даже менее, зато заработал в Баранове славу чокнутого, озлобленного и мстительного скандалиста.

А отдушину, отдохновение душевное от всей этой мерзости окружающей жизни Родион Фёдорович нашел в... творчестве. Из протокола, из служебной записки рукопись начала вдруг разбухать, оживать, превращаться в нечто неожиданное для самого Родиона Фёдоровича, — в повесть. Сначала Карамазов не поверил, даже испугался: он ведь даже заметульки в стенгазеты никогда не писал!

В конце концов Родион Фёдорович страх переборол, собрал всю свою бывшую милицейскую волю в кулак и засел за письменный стол всерьёз. На писательский подвиг его вдохновили и мысли практического порядка: дескать, художественно-документальная повесть, буде она прочитана в кабинетах, сильнее подействует на тех людей, от которых зависит справедливость, скорее поможет наведению порядка в глухих барановских палестинах. И второе: повесть можно напечатать и тем самым несколько поправить свои материальные дела — без твёрдой зарплаты жить в наши дни тошнёхонько.

Одним словом — помните? — «наивным иногда бывал Родион Фёдорович Карамазов...»

— Это что же творится в литературе, а? — вопрошал меня бывший следователь и нынешний начинающий литератор. — Предложил я повесть в одну редакцию, другую, третью... По сути, по существу дела не говорят, глумятся и только!

Из одной редакции Родиону Фёдоровичу ответила дама: «Я не верю, да и никто из читателей не поверит, что Юлия Куприкова могла полюбить такого подлеца, как Фирсов!..»

В другой рецензии ошарашенный Карамазов прочитал: «Автор, видимо, плохо представляет себе работу следователей. Надо посоветовать ему писать о том, что он хорошо знает...»

Ещё один мэтр от литературы укорял Родиона Фёдоровича: «Ну зачем же так смеяться над всем и вся? Ваши “милицейские” анекдоты позорят славную советскую милицию! А как вы изображаете советских писателей, журналистов? Ведь это оскорбительно! Такое идейно незрелое и пасквильное произведение не может быть опубликовано в советском журнале...»

Я вернул Родиону Фёдоровичу письма-рецензии, успокоил:

— Не берите в голову — обычное дело. Всем начинающим и неизвестным такие глупости из редакций пишут.

— Но как же так, — всё кипел и никак не хотел успокаиваться Карамазов. — Как же можно писать такие — вот именно! — глупости? Как не совестно? Ха, недостаточно, видите ли, я роль прокуратуры отобразил... Да плевать мне на прокуратуру! Я же не протокол писал, не статью в газету — художественное произведение. Вот напишу я, к примеру, в повести: человек был одет в пальто и шляпу. А мне скажут: неполно отражаете — почему не упоминаете брюки, ботинки, майку, трусы? Так, что ли? А писателей, интересно, чем это я оскорбил? Если даже кто и узнает себя, допустим, в Сидоре Бучине, так что? Разве это я, автор, поэзию его оцениваю? Это же стариканчик из «Семицветика», который Бучину завидует, высказывается о нём...

Вскоре Родион Фёдорович, спохватившись, что я-то повесть ещё не читал, несколько утих, успокоился.

— Этот, как его? — Саша, на тебя вся надежда. Взгляни свежим профессиональным взглядом: действительно — плохо? Может, слог где исправишь...

Я взял папку с рукописью, пообещал прочитать как можно быстрее. Уже в последнюю секунду, при прощании, взглянув на его усталое, с тёмными подглазьями лицо, я спросил невольно:

— Родион Фёдорович, скажите, а как вы сейчас к выпивке относитесь?

— Ха! Это — вопрос или предложение? — понимающе хмыкнул он и посерьёзнел. — Почти не пью. Только по праздникам.