Кельтская ярость

Глава 6. Несокрушимая воля

… Спустя несколько минут, уже возле деревянной клетки, где содержалась Мокк …

– Почему ты так поступила, Мокк? – юная девчушка, вся в ссадинах и порезах, едва начавших заживать на её бедном лице, молча стояла в своей клетке, уткнувшись своим искосившимся от мощного тумака носом чуть ли не в самый пол. Очевидно, она знала, что её ждёт, и, тем не менее, на её лице не было видно ни слёз, ни разбухших от них щёчек.

– Я сделала так, потому что считала это правильным, – коротко, будто отсекая любые дальнейшие вопросы, ответила рабыня.

– Ты считаешь правильным, что тебя казнят за то, чего ты не делала, потому, что это нужно другим? Неужели ты настолько не ценишь свою жизнь? – впрочем, Артём не испугался подобного ответа. Наоборот – он лишь присел на небольшую скамеечку, что была напротив её камеры, и продолжил задавать неудобные вопросы.

– Я считаю правильным не то, почему и за что меня казнят, а то, каковы у этого будут последствия, – впрочем, рабыня всё также сухо и скупо отвечала Артёму, уткнувшись носом в пол.

– И что же здесь правильного? Тобой воспользовались, а теперь тебя ждёт только одна участь – утилизация. Неужели это ты считаешь правильным? – тем не менее, Артём лишь продолжил напирать на неё, видимо, ожидая того, что один из его вопросов тронет сердце рабыни до самой глубины души, после чего она разговорится.

– В первый и последний раз своей жизни, я почувствовала себя полезной – я родилась в неволе, и как бы я ни трудилась, я никогда не видела счастья, хотя бы улыбки на лицах тех, кто был мне дорог. Мой отец скончался в муках после перелома спины, полученного при сборе урожая. Мне тогда было всего ничего, и я, всего лишь кроха, очевидно, ничего не могла поделать. Тогда я впервые ощутила это – чувство полной беспомощности, когда ты видишь, как все, кто дорог тебе, уходят, оставляя тебя одну страдать в этом жестоком мире. И всё, что ты можешь сделать – это стиснуть зубы до крови, сжать кулаки до хруста, и улыбнуться, да так, что есть мочи, притворяясь, будто бы всё хорошо… – и, по всей видимости, у него это получилось. Жаль, что Артём был достаточно наивен, чтобы не ожидать подобной истории.

– … – Артём едва сдерживал себя от того, чтобы заплакать. Очевидно, ему не только не хотелось прерывать девушку, но и просто не было сил, чтобы сказать хотя бы слово. У него просто не было сил проглотить тот ком, что застрял у него в горле…

– Мать вскоре последовала за отцом, не в силах выдержать содержание троих детей и постоянный, изматывающий труд на поле. Она сломалась так же, как и отец – в один день она просто слегла с жуткими болями, и с того момента лишь кричала, денно и нощно, постепенно сгорая без остатка в агонии… так я и осталась одна одинёхонька, вынужденная заботиться о своих младших сёстрах самостоятельно. Я снова ничего не смогла поделать, кроме как стиснуть зубы и сказать своим сёстрам, что всё хорошо, и теперь наши родители в лучшем мире, где у них будет много вкусной еды, и не нужно будет работать с восхода до заката на полях. Очевидно, я солгала им в тот момент – наши дела были просто отвратительны. Ради увеличенного пайка мне пришлось согласиться стать вашей личной слугой, потому что иначе нам бы только и оставалось, что жить впроголодь. С тех самых пор я приходила домой, в нашу старую, добрую лачужку, очень редко, и, как правило, вся в синяках, ушибах и прочих травмах, любезно оставленных на мне юным господином. Тем не менее, мне ничего не оставалось, кроме как через силу улыбаться своим сёстрам, которым приходилось с самых ранних лет работать в поле. Я снова была бессильна что-либо поделать – или так, или голодная смерть… – а девушка всё продолжала и продолжала изливать свою душу тому, кто сделал её жизнь на протяжении всех последних лет невыносимой…

– … – разумеется, ком в горле Артёма только нарастал. С каждым услышанным словом его сердце начинало щемить всё сильнее и сильнее, и каждая секунда рассказа стала для него пыткой – настолько сложно было ему сдерживать наворачивающиеся на глазах слёзы.

– Потом… потом… потом, когда я похорошела, вы взяли меня силой, чтобы «обучиться искусству любви». Чтобы я ничего не рассказала вашему отцу, вы избили меня, после чего отпустили домой с небольшим мешочком муки. Мне ничего не оставалось, кроме как стиснуть зубы и хотя бы попытаться пройти этот этап. Впрочем, естественно, остальные быстро прознали обо всём, потому что вы и дальше продолжили брать меня силой каждую ночь, но знаете – тогда я боялась не того, что меня выпорют до полусмерти, в то время как вам ничегошеньки не будет. И пускай меня действительно выпороли так, что до сих пор шрамы болят, для меня это было не так страшно. Чего я боялась, так это того, что все остальные рабы прознают о произошедшем. Конечно же, они прознали – и с тех пор каждый смотрел на меня косо, будто бы я человека убила. Я снова оказалась бесполезной – только навредила, и снова я ничего не могла сделать, кроме как стиснуть зубы, будто бы не обращая внимания на то, с каким укором на меня смотрят все остальные. И всё же… я улыбалась. Да, мне было больно, душевно и физически, но ради своих сестёр я была готова на всё, на любые мучения, на любые страдания – лишь бы с ними, теми, кто был мне дороже всего на свете, ничего не случилось. Я была и остаюсь готова на всё, чтобы они были счастливы… впрочем, жизнь была бы слишком легка, если бы можно было просто стиснуть зубы и притвориться, будто бы всё в порядке. Разумеется, моих младшеньких стала притеснять местная детвора, так как их старшая сестра была «безродной шлюхой». Я снова оказалась бессильной – как бы я не разгоняла детвору, как бы не пугала её, их жизнь систематически и безжалостно отравляли… не за их проступок, а мой. Они ведь даже не понимали, почему это всё происходит именно с ними, а не с кем-то другим. Они чувствовали, что что-то не так, потому что все друзья отвернулись от них, но не могли понять почему – они даже не знали, что значит «шлюха»… – а девушка всё продолжала и продолжала…