Кельтская ярость

Глава 13. Великолепный план, надёжный, как швейцарские часы!

– Во-первых, я бы не стал портить драгоценную бумагу на подобное. Во-вторых, я бы не стал оскорблять своего преподавателя подобными выходками. В конце концов, крайне некультурно отвлекаться на что-то постороннее в тот момент, когда учитель ведёт лекцию, – разумеется, очень быстро первоначальное любопытство и удивление сменились на раздражение. Уязвлённый тем, что столь долгожданный ученик отвлекается от его «увлекательнейшей» речи в пользу чего-то ещё, он тут же начал причитать.

– Клянусь Таранисом, я бы сделал так же, будь я Софоклом. Но я Мандубракий, – в ответ на что, впрочем, он получил лишь немного видоизменённый ответ Александра.

– Слагаете вы весьма неплохо, и речи ваши сладки, да вас не оправдывают – я выношу первое предупреждение, вам ясно? – естественно, шутки он не оценил, хотя и похвалил за старания. Впрочем, это и не удивительно, ибо приводить видоизменённую цитату из «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха, до одного лишь рождения которого ещё более сотни лет – моё почтение.

– Пожалуй, моё увлекательное занятие можно отложить на более поздний срок… – хотя, в любом случае, это не имело никакого значения – внимая приказу учительскому, он прекратил писать на дорогущем пергаменте свои каракули. Где же это видано, чтобы человек записывал на столь драгоценном материале всего лишь величайшую из теорем, царицу геометрии – Теорему Пифагора? Извольте уж прослушать лекцию о том, почему койне – недостойная, испорченная версия литературного аттического диалекта.

– Видите, не так уж и сложно проявить данное вам природой благоразумие, – естественно, Артём ничего на это не ответил. Он сосредоточил своё внимание на лекции Софокла, перешедшего к изложению базовых основ греческого языка. Количество букв в греческом, правила склонения, количество падежей и так далее. Естественно, всё было крайне похоже на русский, потому что, по сути, русский, особенно в изначальном его виде – это греческий для славян. Не то чтобы это было удивительным или унизительным – это просто ожидаемо. Как-никак, зачем вам заново изобретать велосипед, если уже есть его готовый экземпляр, да ещё и крайне удачный? Полагаю, что незачем…

– Вы правы, – к слову, пока мы там рассуждали, Артём, не пытаясь обмануть себя и свою натуру, а, кроме того, не отказывая себе в удовольствии, продолжил писать – но уже второй рукой. Пожалуй, несмотря на присущую ему глупость, Артёма нельзя было упрекнуть в полном отсутствии талантов или дарований – напротив, он был ими весьма одарён. Развивая своё дарование, позволявшее ему с большей лёгкостью делать несколько действий, за которые отвечали разные части мозга, он постепенно приобрёл одно из полезнейших умений – уподобляясь мифическому образу гениального Цезаря, он мог делать, по меньшей мере, два действия одновременно…

… Спустя несколько часов …

– Ну что же, наш урок окончен на сегодня, – убирая пот с лица, в седьмой раз с него сошедший, Софокл, наконец, заявил о конце уроков. Чего уж точно не ожидал Артём, так это того, что в определённый момент они выйдут на небольшую площадку, заранее им подготовленную, и начнут заниматься упражнениями, чтобы «укрепить дух через укрепление тела».

– *Тяжёлая одышка*, да уж… *Тяжёлая одышка*, вам не откажешь… *Тяжёлая одышка*, в умении удивлять, – действительно. Как-никак, Артём даже и не подозревает о том, что традиционное у греков обучение граждан подразумевает активные упражнения и военную подготовку, а в свободное время – изучение того, что в Средневековье назовут «свободные искусства». Вернее, чтобы быть точным, необходимо сказать, что у греков все эти тренировки занимают добрую половину всей программы обучения. Что, впрочем, весьма логично для общества, построенного на том, что все свободные граждане будут готовы в любой момент встать на защиту отечества – и хотя для нынешних греков это уже давно не актуально, это вполне себе полезно для кельтов.

– И вам не откажешь – не ожидал, что вы будете столь слабы своим телом! Так запыхаться после простой разминки… – весьма обидно, наверное, выслушивать что-то подобное от уже седого деда. Обиднее, наверное, только то, что у этого седого деда тело прекрасного Аполлона, мощные и прочные мышцы на котором блестят от оливкового масла, словно начищенная бронза, в то время как удел Артёма – хлипкое тельце, упорно отказывающееся восстанавливаться.

– Я и сам не ожидал этого – я уже более недели активно занимаюсь упражнениями, однако с того момента практически ничего не изменилось – хотя именно после первых недель результат тренировок виден лучше всего, – и ведь действительно, тело Артёма вело себя как чёртова скотина – наотрез отказывалось признавать его упорные труды над собой. Жаль, что его будет крайне проблематично наказать за подобное поведение…

– Неужели вы чем-то больны, юноша? – внезапно Софокл ужесточил свой взгляд, приковав его к бицепсам бедного парнишки.

– Честно признаться, всего неделю назад я всё ещё валялся в беспамятстве – примерно месяц я пребывал во владениях Морфея, если верить словам окружающих, – разумеется, даже и не вспомнил…

– Ясно. Ну что же, будем надеяться, что хворь сама отступит, увидев силу вашей воли и старания! – расслабив лицо, старец внезапно заговорил всякую чушь. Впрочем, как будто он мог как-то иначе отреагировать на это – как-никак, он был философом и мудрецом, но уж точно не врачом. Хотя, даже будь он им, и даже будь он лучшим из них, вряд ли бы это что-то поменяло – не тот уровень развития медицины, чтобы бороться даже с банальной атрофией мышц.

– Надеюсь… – естественно, Артём и сам уже слабо верил в возможность чудесного восстановления, однако всё же продолжал заниматься упорным физическим трудом. Единственным, пожалуй, его главным утешением, и, в особенности, практически единственным способом развеять скуку, была и оставалась математика, а если быть точнее, то систематическое изложение известных ему основ математики в виде теорем. Занятие не сильно сложное, оно, тем не менее, позволяло ему коротать время, а главное – тренировало его память и помогало не забыть то, чему он был обучен. Одна печаль была – в день ему выдавали всего несколько листов пергамента, и потому ему пришлось обучиться весьма необычному навыку – умению вмещать максимально возможное количество текста в те крохотные полотнища, что были ему отведены.