Кикальский ветер: беглецы прошлого (книга I)

Глава III - «Тропы Ашвал»

Тропа, в народе названная Каленная, шла ровно и плавно, ведя путников подальше от края Ашвал. Вытоптанная сотнями лап силша, почва указывала направление. По краям раскинулись живые изгороди дерева лара: ссохшиеся длинные ветви, сплетенные в единое полотно, закрывали от ветров, став настоящей неприступной стеной. Некогда на этих местах люди рыли окопы, стараясь оборониться. Сейчас же тишь да гладь морила в сон. Годы прошли, унося с собой тяжесть прошлого, а растения захватывали все больше территории, стирая следы.

Справа от демонологов раскинули холмы Набекрень, кои возвышались над достаточно высокой изгородью из лара. Они были столь крутыми, стремящимися куда-то в бок, отчего даже листья не задерживались на них, оголяя почву: белую, поблескивающую в свете Лилиэль красными и зеленоватыми бликами. В них было столь много соли, что хватило бы на каждого людя в Ашвал. Но подступиться к тем местам было трудно. Топи Гнусные не подпускали к себе, полукругом защищая подходы: сокрытые лара, ступить на них было весьма легко, а вот выйти – невозможно. Так в Кикал было постоянно: необычные места, окруженные непроходимыми топями да лживыми полянами – красота рядом со смертельной опасностью. Суть мироздания.

Личила была в самом разгаре. На небесном куске вновь зажглись личила-точки, ярче, чем день назад, а тонкий полукруг Лилиэль стал жирней и больше, набирая свою силу.

В остальном же их тропа продолжала идти дальше и дальше. Просторы Ашвал (пускай мужчины уже и покинули край, но до Перепутья Десяти Дорог − территорией правления) были однотипны и донельзя скучны, тем более в столь скудный мес. Длинные ряды тонких ножек лара и шарообразных веток, поднимающихся ввысь, то сплетающихся между собой, то скручивающихся в донельзя странные узоры, сопровождали путников без просветов. Дорожный лес был поглощен этим растением одним из первых, однако держал в себе толику разнообразности − кикасо. Соленые почвы стали лучшей наградой для лара, отчего она быстро распространилась по правлению и вытеснила менее устойчивых собратьев. Тогда же леса окрасились в единый фиолетовый оттенок. А люди, уничтожая поля и леса во время битв, помогали растению завладевать особо устойчивыми участками.

И сейчас трава, которая за айли до начала мол-мес сжухлась и почернела, оказалась закрыта бесконечным полотном фиолетовых листьев, постепенно теряющих свои цвета, становясь похожими на грязные потрепанные ткани. То и дело было слышно, как копошится зверек в листве, пытаясь обустроить норку на время холодов. И даже силша, которые питаются исключительно меньшими животными, перекусывали прелыми листьями, чтобы утолить жажду. Мол-мес приносил меньший поток воды из рукавов реки Извила, потому им было легче взять лишнюю влагу в опадках (так называют опавшие растения в Ашвал).

Силша степенно перебирали пальцами, взрыхливая черную влажную почву, отчего разлетались комья или булькала гладь лужи, или пищал в ответ недовольный зверек из норки. Ездовые же пересвистывались меж друг другом, и иногда казалось, что те смеются – над чем, никто не смог бы ответить. А обечайка, изредка кряхтя на особо сложном участке пути, мерно неслась за людьми. Аргали не уступала ездовым ни в скорости, ни в выносливости: и сколько бы те не старались ускоряться, она дышала им в рога (как говорили ашвальцы) и без устали гнала дальше.

Первым заговорил Малк:

− Кила была недовольна твоим сном, Голор.

Голор отвлекся от дремоты, коя одолела его, и с кривой ухмылкой посмотрел на товарища. Лилиэль освещал его бледное лицо с морщинами, залегшими на щеках и на лбу, придавая мужчине возраста.

− Разве кила бывает довольна?

− Иногда, − уклончиво ответил подмастерья.

Малк накинул капюшон, скрывая волосы от влажности. Дождь прошёл по тропе незадолго до прихода путников, оттого в воздухе стояла мокрота. Холодная и липкая. Лужи хлюпали под ногами животных, а капли изредка срывались с ветвей лара и громко ударялись о почву. Покров ездовых давно намок, оттого оказался прижатым к телу.

− Иногда – несколько громкое слово, − хмыкнул мастер, − кила слишком оторваны от кикальской жизни.

Подмастерья замялся, прежде чем задал давно мучащий его вопрос, но все же смог озвучить его, отводя взгляд в сторону:

− Делок, и правда, из Тритри?

Налетел порыв ветра в небольшом проеме, который внезапно разделил живую изгородь лара. В нем было видно, что кто-то из людей старательно проделывал путь до холмов – оба демонолога знали: хорошим это не кончится. Обгорелые края уходящей тропы говорили о жадности и будущих невзгодах. Кикал не прощает тех, кто нарушает его баланс и уничтожает его красоту.

− Верно, из Тритри, − наконец, ответил Голор.

− Как же так вышло?

Обечайка скрипнула от кикальского ветра. Надулась шкура тавроса, укрывающая афарах.

− Она была маленькой девочкой. Годов десять, около того. Мы тогда забирали афарах из Ай-Лу-На, главного города Тритри. Прямо из замка Короля – оно так же называется, Ай-Лу-На. Делок выбежала на край врат Белеу, когда мы уже покидали Тритри. − Слова Голора были наполнены чувствами. Каждый кикалец особо понимал этот момент. Многие знали: говорящий вещает только правду, ведь обмануть такими словами невозможно. И Малку передались печаль и злость, что смешались в этот момент внутри мастера. − Вся в голубой крови. Босая. На теле лишь тряпка из старых тканей, пропитанная кровью, − продолжил Демонраш, – и голова была абсолютно лысая. Нет ни одного волоса, лишь корочка из запекшейся крови и гноя.

Малк тихо ахнул от сказанного. Ему, дяде, имевшему уже больше десяти племянников, было тяжко слышать подобное. Дитя не должны были страдать по вине взрослых – непреложное действо в родном Калам. Но кто мог совершить настолько тяжкое действо? Кто посмел причинить ребенку боль?

− Это были её отец, Малк.

Тишина поглотила тропу. Даже силша стали двигаться медленно и молчаливо, и лишь иногда, резко и неприятно, разлетались брызги из лужи от их тяжелых шагов. В остальном же казалось, что мир накрыло молчание. Ни звука птиц, коих много летало по личила, ни шебаршения в листве зверьков, желающих полакомиться, ни качания веток от ветра – ничего, кроме всеобщего безмолвия.