Кикальский ветер: беглецы прошлого (книга I)

Глава IV - «Перепутье Десяти Дорог»

Полог воды, обрушившейся на Перепутье Десяти Дорог, скрыл от путников и мечи, гордо воткнутые в почву, и образы стен-великанов, окружавших место с двух сторон, и обечайку, оставленную в середине долины. Демонологи зажгли афараховые светильники: нежный ласковый, но холодный луч окрасил волосы животных и бледные лица людей.

Пещера была небольшой. Каменные стены имели ровную поверхность – это была искусственная рытвина. Об этом говорили рисунки и символы языка Кикалэ. Они были старательно выведены рукой некогда павшего людя. Почва давно поросла: жухлая черная трава ковром разлеглась под ногами, в отличие от остального Перепутья, смягчая сидение и создавая дополнительное тепло. Порывы ветра то и дело свистели под потолком: предупреждающе и свирепо. Но по низу совершенно не дуло из-за растений, принимающих удары сихи на себя.

Голор рассматривал незваного гостя. Тритрийец пугливо глядел по сторонам. Его черные глазки отражали лучи афараховых светильников. Казалось, сама бездна уместилась в его взгляде. Та самая, что может испить душу без остановки. Та самая, из которой выходят Демоны. Та самая, что является самой сутью мира. Та, из которой когда-то появился Кикалэ – хаотичные чувства, собравшиеся вместе в великого создателя.

Малк, примирительно погладив силша, старательно ласкающейся к нему из-за провинности, достал из поклажи сухие ветки. Медленными рваными движениями зажег пламя, осветившее неглубокую и влажную пещеру. Он переживал от переглядываний мастера и юноши – оба каменными исполинами смотрели друг на друга: один с негодованием, другой с испугом. Аргали же, успокоенная Ета, прилегла у дальней стены. Расстояние между людьми было небольшим: едва хватило бы вытянуть ноги. Но этого было достаточно для пережидания непогоды в наименее опасном месте.

Огонь в долине постепенно тух. Старые деревья, и без того выжженные тяжестью прошлых событий, без труда самовозгорались – ливень же оканчивал попытку без спроса. Темно-серые тучи давяще легли на перепутье, отчего тьма стала почти ощущаемой. Ливень разбивался о почву, поднимая в воздух листья, занесенные сюда ветром с Далеких Пашен, и капли собирались в бурные ручейки, стекающие со стен и особо высоких уклонов.

Долина была кривой: правый бок её поднимался вверх, жесткими и колкими ступенями создавая возвышенность, а левая сторона уходила вниз, где собирались глубокие лужи, все более становящиеся похожими на озера. Капли разбивались о гладь воды и рисовали свой незамысловатый узор из кругов, разбегающийся быстрыми методичными движениями. Булькающие пузыри взрывались и создавали сноп клякс с грязью, обрызгивающий серую гладь стен.

Тритрийец начал разговор первым. В свете пламени костра, согревающего и сушащего волосы животных, и без того сероватая его кожа стала темней, придавая внешности нездоровый вид. Круги под глазами стали резкими, слегка неровными, а взгляд черных глаз зловещими.

− Я не хотел стать вашей проблемой.

Силша с сомнением посмотрели на юношу, будто говоря: ты шутишь? Но он не шутил. Лицо его выражало раскаянье и осознание своей провинности. В глазах, то и дело, появлялась тень недовольства и вины, коя поглотила его. А еще страх. От случившего в долине: огонь, вспышки, неумолимые ветра и афарах, стремительно бьющий его по телу – синяки не сойдут еще несколько айли. Тем не менее, больше всего страшило будущее: как поступят демонологи? Лучше, если просто оставят тут.

− Звать-то тебе как, юнец? – нарушил тишину Малк.

− Алор.

− Голор. Алор. Мастер, это сходные пути − смех подмастерья отразился от стен: задорный и живой, полный веселья.

Затрещали сучья в костре. Вылетали искры, падая личила−точками на черный ковер из жухлой травы. Ливень стал медленней и спокойней, впрочем, выходить было рано. Долина превратилась в тонкий, покрытой водой, пласт, по которому мерно стучали капли методичной поступью. А жар от пламени грел лица. Выступил голубоватый оттенок на коже от тепла. Молчание продолжало висеть в воздухе, но не было гнетущим или тяжелым. Каждый думал о своем. В том числе и силша. Лишь аргали вздыхала во сне после пережитых неприятностей: от этого колыхались мягкие и легкие порывы огня.

− Почему у кила не остался?

Вопрос мастера прозвучал жестко. Блеклые глаза его сейчас казались абсолютно пустыми и безжизненными. Как и бывало в моменты гнева, он превращался в настоящую нежить, коей пугали детей по личила родители. Рассказывали, что это те, кто не согласился стать хороводом личила-точек в бескрайнем мире Кикалэ и не ушёл в пустоту, извечного врага мироздания, становились заложниками почвы. Замершие в Кикал. Он ласково принимал их, и делала своими стражами: отныне те находят негодяев и людей с плохими делами и превращают в холмы и пригорки, поэтому столь много неровностей на поверхности.

Кикал имеет свою волю и свои мысли о правильности жизни людей.

Малк подбросил еще веток в костер. Он поднялся до самого потолка, очерняя верх, а после стал вновь малым, лаская теплом мужчин. Подмастерья не решался лезть в разговор, ибо знал всю силу своего мастера. Первое, что познал, тогда еще юный демонолог, это то, насколько жестоким бывает Голор Демонраш. Твердой рукой управлял он Советом Девяти и сеял верные представления о потомках Ханаг в Ашвал. Немногие это знали. Немногие смогли бы понять.

− Мне нельзя там оставаться, я принесу проблемы.

− А нам не принесешь? – приподнял бровь в издевке Голор.

Силша подняли свои вытянутые головы и напрягли небольшие круглые уши с кисточками. Выражение глаз говорило о многом: они, как и мастер, с усмешкой глядели на тритрийца. Алор отметил то, насколько сообразительными были животные.

Не дождавшись ответа, Демонраш спросил:

− Те наездники за тобой приходили?

Будь другие обстоятельства, Алор точно бы отказался бы от этого. Придумал любую историю, коих было у него достаточно в запасе за все время пути от Тритри до Ашвал, ибо приходилось быть лгуном для спасения. Но с этими путниками, демонологами, о которых тритрийец знал многое от своего верного товарища, нельзя было так поступать. Не простят. И любой шаг в сторону лжи превратит его жизнь в сущий кошмар. Тот самый, что сокрыт в горах Афарах и воет по особо темной личила – то было истинной правдой, которую он проверил на себе.