Кикальский ветер: беглецы прошлого (книга I)

Глава XIX - «Забытая чаша»

Акалот постепенно гас, позволяя настырному ветру пробираться внутрь их импровизированного пути. Это не были те яростные порывы, сносившие любого, однако неприятность их резко била по людям.

Сколько они шли – никто не ведал.

Мастер упрямо ступал по проложенной тропе, ведя остальных за собой. Акалот самостоятельно определил их направление – впрочем, как и всегда. Голору не нравилось подобное, но и иного выхода из ситуации он не видел. Кикал завёл их в столь удивительно–странные места, коих не было на картах и в воспоминаниях мужчины. Играясь и издеваясь над людьми, всевластное мироздание могло подкинуть любое препятствие. Настолько сложное и трудное, что никто не выберется живым.

Это и боялся Демонраш больше всего: окончания их тяжесть по средствам смерти. Да он и был бы не против покинуть мир, оставив после себя значительный след в прошлом и будущем Ашвал. Но достойны ли подобного юный Алор, впервые почувствовавший вкус жизни, или ворчливая Яла с её сломом внутри от новой правды? Малк, а мастер знал это наверняка, ушёл бы вслед за ним без сомнений. Выращенный рукой Голора, подмастерья не остался один – слишком большая боль для него.

Под одинаковый звук удара капель по почве, они двигались в никуда. Лес стал чернеть постепенно, перестав радовать глаз, а редкость его поистине была досадной. Одинокие деревья стояли поодаль друг от друга, перестав быть защитной завесой для людей.

- Долго?

Устало качнув головой в знак отрицания, мастер не мог сказать наверняка: когда кончится тропа. Мужчина и сам был в смятении от яркости своего акалот, который смог прожечь настолько длинный проход. Подобное не было на него похоже: сила давно не гуляла в нём в полной мере, как по молодости. Да и Малк подметил, что иначе Демонраш в жизни ведёт себя поныне. «По детству помню, что ты на любое действие звал Демона. Как и все ашвальские демонологи» – набатом били слова подмастерья, пульсируя в разуме и отдаваясь в сердце дрожью.

Ветер схлынул столь внезапно, что некоторое время деревья и трава продолжали клониться к почве по привычке. Гореза пролетела над ними, напоследок одарив серией вспышек без звуков. Синие всполохи были напоминание о природе происходящего – силе великого Кикалэ. А следом, как ни в чем не бывало, Калиэль выглянуло из–за облаков, обволакивая мироздание легкими лучами.

Вода принялась испаряться под взглядом спутника Кикал.

Путники молчали, не проронив ни слова за путь. На лице Яла застыло недовольство, перерастающее в желание свернуть в никуда, ибо нет сил терпеть круговорот проблем. В отличие от неё, Алор излучал спокойствие, не свойственное ему никогда. Черные волосы его заметно отросли за время путешествия. Борозда от раны на подбородке перестала привлекать внимания, став бледной и едва заметной. Голубели на щеках следы от хлестки ударов Племенного леса – сеточкой пролегая по коже. Однако черные глаза выказывали равнодушие и умиротворение, будто юноша потеря интерес к мирозданию.

– Куда сворачиваем?

Вопрос Малка вытянул мастера из размышлений. Он и не заметил, как погас акалот, оставляя их на распутье, уходящее в противоположные стороны. Слева ярко-желтой порослью выступали верхушки незнакомых деревьев: блестящие и мерцающие от лучей Калиэль, отблескивающие сероватым оттенком. Справа же темно-зеленые кроны звали их к себе своей насыщенностью и контрастностью: резкие и необычные цвета, больше похожие на обманчивые.

– Куда мы бы не свернули, начала вашего Калам не видно, – проворчала Яла.

– Ну, мне неважно. Отдохнуть желается, – вторил ей Алор.

Лишь подмастерья глядел на него без плохих чувств: верный людь плечо к плечу держался рядом. Никто боле не знал, насколько враждебен Кикал, как он. Видел страхи и боли мироздания, его желания и веселость – многогранный и извечный, полный той мудрости, коей никогда не достигнет ни один потомок Ханаг. Который не постигла даже сама Ханаг.

– Влево.

Гулкий голос мужчины разнесся по тишине распутья. Тритрийцы переглянулись и повели ездовую с необходимую сторону: цокот копыт дронг усиливался в молчании лесов, став мелодичным перестуком.

Разговаривать никому не хотелось.

В полном безмолвии они добрались до входа в выбранный лес: тонкие стволы дерева с белым налетом на поверхности игрались бликами от лучей. Словно хрупкие глиняные горшки, листья дребезжали над головой. Их ступенчатые резные края ярко–желтого цвета с красными прожилками опасно свисали над путниками. Под ногами лежали кучи подобных листочков, ставших препятствием: резались и разбивались, осколками валяясь на пути.

Здесь было жарко.

Вода испарялась с поверхности твердых листьев и нагревала их, отчего воздух поистине наливался духотой и тяжестью. Здесь не было гниющего запаха, коий сопровождал обычные леса, а тошнотворный кисло-горький с резковатым привкусом во рту – тритрийцы хорошо его знали. В горах Афарах пахнет настолько же тягостно, отчего сердца бьются в разности.

Люди аккуратно ступили по тропе, прерывисто тянущейся внутри леса, будто ту выложили много десятков и сотен годов назад, потому она превратилась лишь в воспоминание о прошлой внушительной колее. Но даже подобного для навигации в чужих опасных местах было достаточно. Под ногами путников хрустели осколки листьев, не впивающиеся в кожу по загадочным обстоятельствам, и забавно отскакивая, будто живые создания.

Шолет вынюхивал по сторонам: пробовал на вкус загадочные листья, скрипящие в на зубах и языке животного, игрался пальцами с ними, отчего те старались сбежать, а непривыкшее к ручному труду силша не могла их остановить – всеми силами пыталось познать лес вокруг.

А он продолжал звенеть над головами. Свисали тысячи острых листьев, качаясь от легкого ветерка, пришедшего вслед за гореза, и перезвон от них настолько яркий и громкий, что будто сотни людей взяли в руки глиняные чашки и принялись бить одновременно – так можно было сравнить.

Голор хмурился и рычал, не зная чего ожидать от пути. Ни в легендах, ни в сказках, ни в преданиях не было ничего сказано о столь удивительном месте. Тем более что здесь жили люди, которые ходили тропой – не было видно следов от животных, только от колес, оставивших две глубокие полосы, поныне размытые дождями и разбитые листьями.