Кикальский ветер: беглецы прошлого (книга I)

Глава XXI - «Незнакомая знакомая»

Бежать из топи, оборачиваясь без конца на того, кто красным огненным облаком следовал за ней, было крайне трудно. Дронг едва мог скакать через мерзкие и поглощающие любого топьевские воды. Животное кричало и вопило, без устали стучало копытом и голубыми наростами – никто не приходил за помощь и девушка бежала, бежала и бежала.

Яла было ужасно на душе: она искренне надеялась, что Малк вернется вместе с мастером, даст отпор неизвестному существу и вновь продолжится тропа, несмотря ни на что. Но опушка встретила её молчанием и одиночеством. Шло время, а никого так и не было. Как и залпов акалот.

Черной бездной сиял обрыв, уходя уступами в никуда. Оканчивался путь, выводя к тупику. К окончанию борьбы и потери последнего смысла и веры в людей.

Снова всё было против неё.

Яла заплакала. Сил на борьбу не осталось: внутри урчало от голода, сердца медленно бились, уставшие от долгого блуждания, а тело чувствовало слабость. Ей было тяжко от расставания с демонологами, ушедшими в неизвестность, и с некоторой долей злости, она бы сейчас высказала им самые плохие слова в мире. Почему не вернулись? Почему не горит акалот в небесах? Неужели, они решили оставить их из–за тайн? Бросить беззащитных тритрийцев, ни разу не сделавших ничего дурного в их сторону, настоящая подлость, кою девушка не могла ожидать – они не вернулись, как обещали. Сколько бы не ждала компаньонка, ни одного знака от мужчин.

Слишком доверилась.

Вновь ударили по разуму слова, столь часто слышимые в детстве от родителей. Мать любила приговаривать, что младшая растет совершенно безобидной и доверчивой – таких не ценят в Тритри. Здесь правит выверенность действий и решений, постоянный контроль. Загорная Яла отличалась, не оправдывая не свой род, не свою породу. Сколько слёз было пролито? Кто же знал, что они окажутся верными?

Она искренне думала, что произошло ужасное, потому мужчины не вернулись обратно – иначе тяжелые темные мысли уничтожали разум и заставляли сердца биться без остановки в суматошном танце. Было страшно, больно и обидно. Ведь Малк брал с неё клятву, тем самым и сам обещал возвратиться, но нарушил.

Зло стукнув ладонью по скальной поверхности, почувствовала пульсирующую боль. Бездна крутилась и игралась перед ней, маняще протягивая щупальца, чтобы завладеть очередным путником. Ветер безудержно бился о края, вихрясь и крутясь, подобно дикому зверю, застанному врасплох природой. Волосы девушки мешались, ударяясь об лицо, отчего хотелось реветь сильней. Даже собственное тело было против хозяйки.

Глубоко вздохнув, она бросила уставший взгляд на Алора: разметавшиеся черные волосы скрыли часть лица, но отчетливо выступали косточки на щеках, обтягивая похудевшего юношу. Господин был совсем плох – серость кожи стала глубже, обозначая болезнь. Иногда по коже проходили пугающие голубоватые вспышки, заставляя девушку вжиматься в твердые камни от ужаса и страха. Будет ли он жив? Придёт ли в себя? И как они будут выбираться из Племенного леса? Вопросы лавиной обрушились на неё, требуя выхода. Гнев, боль и обида – слишком опасный водоворот чувств.

Поднявшись на месте, тритрийка слегка покачнулась, хватаясь за ствол старого грузного дерева. Силы действительно таяли, оставляя после себя высосанную оболочку, коя вряд ли могла добраться до выхода из леса. Тем не менее, только она одна могла сейчас спасти их. Во благо себя, во благо Лорика, во благо Тритри.

Смотря на одинокие щупальца тьмы, протягивающиеся к ней, она заметила, как над головой пролетел одинокий петан. Птица повернула в правую сторону, скрываясь в темноте серости небес, оставляя после себя внутри чувство опустошения и разбития. Впервые в жизни девушка задумалась, что с радостью бы отрастила крылья, подобно Ангелам и Демонам, чтобы взлететь и отправиться в путешествие по мирозданию. Не бояться топей, обрывов и гнусных мест – не иметь преград.

Внутри синих глаз плескалось недовольство и вредность, коей ей доставало. Бороться приходилось не только ради себя, но и других. Слёзы высохли, оставляя после себя голубые пятна на щеках, такие же яркие, как губы тритрийки.

– Дронг, – позвала девушка, – как думаешь, пробраться в те чащи сможем?

Яла неопределенно ткнула в правую сторону, где скрылась птица. Взгляд ездовой был полон понимания и осознания слов, будто сам он являлся людем, способным продумать путь не хуже кикальцев. Вытянувшаяся морда с расчетливой холодностью разглядывала направление, заимев особое жесткое выражение.

Покрутив головой несколько раз, под пристальный доверительный взгляд Яла, дронг кивнул, ободряя внутри душу девушки.

– Умное ты, умное, – хмыкнула тритрийка.

Дронг фыркнул, выдавая своё недовольство, и с небрежным оскалом прилёг обратно к Алору, согревая того теплом. Девушка задумалась: куда могли вывести их неведомые места? Карты Племенного леса у неё не было, как и любого тритрийца. Да никогда она не изучала территории за пределами Тритри, ибо нечего было им там делать. Есть родное правление – этого достаточно.

Мысли завели её к воспоминаниям о доме: выдолбленные в отвесной части горы Ай–Лу-На, стены замка Ай–Лу–На, названного в честь самой горы, всегда вызывали в ней тревогу. Вспомнился день, когда Алор привёл безродительщину. Холодные важные великаны – таким казались углы замка. Они смотрели на неё с укором, легким небрежным недовольством и своеволием. Она была чужая для них. Никогда ранее никто не смел переступать порог дома властителя.

– Что ж, нечего стоять, – пробормотала себе под нос.

Второй раз в жизни самостоятельно перетягивала ремни и хлыщи на животном: натужными рваными неумелыми движениями тянула кожу, не готовую поддаваться желаниям девушки, стараясь попасть нужным афараховым пазом в необходимое отверстие – силу прикладывать приходилось не дюжую. И она искренне удивлялась, как хилый господин мог вместе с внушительным Малком заниматься подобным. Откуда взял мощь? Дома их всегда готовили собс[1].

За подобными размышлениями она смогла скоротать время в тишине. Находиться в одиночестве на краю обрыва было крайне неуютно. И без того не любительница оставаться одной, сейчас подмоги не имелось: в замке всегда есть люди, пускай и в дальних комнатах, а здесь никого, кроме молчаливой бездны, поглядывающей на тритрийку.