Кикальский ветер: беглецы прошлого (книга I)

Глава XXIX - «За одним столом»

Туман рассеянным взглядом укрывал деревья и поля, когда Голор вышел после сна. Озеро покрылось тонкой полосой белых разводов, прячущих внутри себя букашек, петляющих над горячей водой. Чувствовалась свежесть гуаль, проникающая под кожу и в разум мужчины. Холодили тонкие пальцы уходящей личила, отчего он вздрагивал всем телом, после принимаясь растирать руки, дабы не завладел мороз им.

Поля молчали.

Редко шевелились колосья от неизвестно откуда подувшего ветра, но бывало столь аккуратно и тихо, что отметить перемену было трудно. Впрочем, мастер и не старался. Он наслаждался той стремительной–вечной красотой Калам, кою было трудно заметить в Ашвал: фиолетовые стволы хоть и были родны для него, но зелень побуждала разум к раздумьям, когда как лара вгоняла в судорожное желание начать день быстрей и закончить не менее скоро – иная сторона. Думать о Кикал, даже ему, потомку Ханаг, бывала тяжко в монотонном цвете перед глазами: не пестрили разными оттенками листья, не заимела жизнь сотни переливов, не казалась роща полной жизни и света, становясь единой закрывающей стеной. И покачивания однотонных листьев воспринимались совсем никак: столб стоял, столб не двигался.

Присев на лавочку, сооруженную для посиделок по буче, мужчина устремил свой взор на Калиэль. Небеса игрались красками от зеленых и синих до ярко–розовых и тускло-багровых – извечный спутник Кикал любил умаслить взор людей, даровав им возможность рассмотреть каждую грань мироздания. И думалось мастеру о том, что где-то там, в белесо-бежевых облаках танцуют долгоживущие представители небесного народа, встречающего восход и провожающие закат молчаливым взором и переливом своей кожи, настолько же сверкающей, как кристаллы соли. Сколько было рассказов о людях, ставших Небесным народом, спрятавшихся в горах Страха? Порой казалось, что их никогда и не существовало, а это все придумки, но разум знал – истина.

Пахло скошенной травой, прелой листвой и горячей парной водой – настоящий каламский аромат, коий можно встретить в каждой деревеньке. Жители спали, объятые глубоким отдыхом. Впрочем, совсем скоро, когда густошерстая гуальна споет свою песнь, то поднимутся быстро, шустро принимаясь за дела. Подобно пташкам, народ вскакивал с мест, вливаясь в ритм мироздания, не раскачиваясь, как делали то ашвальцы. Родные друг другу народы отчего-то совершенно разные, непостижимые в своей разобщённости.

Вновь принявшись жевать сорванную травинку, демонолог игрался руками с акалот. Он чувствовал, как усилилась его мощь после путешествия по Племенному лесу, словно само тело и душа отдавали остатки сил, скрепляя их для ответа чему–то чудовищному или опасному. И не мог не отметить Голор, что и леса с полями реагировали подобно же: деревья пушились, стали плотней расти, поля кучковались, сколько бы не старались люди сеять их привычными круглыми полосами – само мироздание отвечало на нечто. Было ли это благом, как Глубокий разлив реки Извила, случившийся в две тысячи четыреста двадцать втором году, из-за чего и появились края Калам, получившие достаточно влаги, или болью, как Гневное сожжение Кикал в три тысячи сорок седьмом году, когда множество Гнев Кикалэ добрались от Тритри ко всем просторам Кикал, уничтожая дома и леса? Ответов у него было много, но одного из них боялся больше всего.

И время медленно потянулось в зеленом крае: мягкие росчерки лучей не напрягали глаз, а журчание и пение ручьев стало извечной мирной красотой – товарищи отдыхали в доме Малка. Изредка, по делу и без, залетали к ним Демоны и Ангелы, дабы передать волю своих призывателей, в остальном же нельзя было мечтать о лучших днях, чем передых в каламской стороне. Здесь не слышалось дыхание Глобальной войны, не ощущалось тяжести прошлого, а настоящее бурно текло вперед, вместе с громкими заводными мелодиями, кои столь любили пропевать женщины и мужчины, сидя во дворе по буче.

Инти-мес плавно перешел в лукам-мес. Время сбора урожая в Калам и приготовления к холодным дням в Ашвал. Тритри же начинал заваливать снег.

***

– Хороша гряда, коли моя, – улыбнулся Гоеолом.

Вместе с Демонами, призванными Малком и Голором, да с Ангелом, вызванным Мирол, семья подмастерья собирала результаты трудов – урожай. Бежевые капли в виде круглых ровных зерен были лучшим подарком для каламцев. Перемалывая какавэ, люди могли печь сколь угодно еды, а еще создавать одежду. Тем не менее, любили больше раг, коего было достаточно в краю, в отличие от вредного по нраву какавэ – но ценилось это растение неслыханно.

Малышня игрались, вместо того, чтобы собирать. Но никто их не ругал: лучшая пора для дитя, когда оно может веселиться и хохотать до упаду без причины и ограничений – любили каламцы ребятишек и их наивный добрый норов. Потому иногда кто-нибудь обязательно на время откладывал дело и принимался шугать молодняк потехи ради.

Люди вязали стебельки между собой в снопы черными веревками, чтобы просушить: позже женщины разотрут их в тонкий–тонкий лист, высушат, а после пересоберут в длинное полотно ткани – столь трудное дело умели только они. И чем искусней была девушка или женщина в подобном, тем яростней за неё боролись женихи. Сколь было необычно житье в Калам, тем веселей было за народом наблюдать: не имели мужчины здесь полной власти, как в Тритри, ориентируясь на выбор красавицы – никто в доме не стал бы спорить с тем, кого выбрала дочь, ибо только ей знамо истину. А уж говорить о том, что каламцы часто смешивались между собой даже после свадьбы и рождения детей, было бы лишним. Никто из Ашвал подобное не понимал.

За песнями и разговорами время пролетело быстро.

По буче семьей они собрались во дворе: старший брат Гоеолом, старшая сестра Савале, младшие сестры Геакана и Хоткана и младший брат Шакауел – похожие между собой и чертами лица, и телосложением, и расположением морщин, и белыми волосами, развевающимися от ветра, как у мужчин, так и у женщин. Малк смотрелся на фоне своих родных крайне нелепо: было видно, что черный цвет ему совершенно не шёл, придавая темной серости и излишнего возраста.