Кикимора и ее ёкай

Глава 12. Прекрасная Ёрогумо

Кикимора глазом моргнуть не успела, как зажглись в невидимых нишах купальни благовония, как прямо перед ней появилась дорожка, ведущая к невесть откуда взявшемуся чайному саду с серым глиняным домиком в тени лиан и деревьев. Вот потянуло легким ароматом чая маття, вот гостеприимно зажглись фонарики. И вот две потрепанные девицы с мокрыми хвостами стоят перед кикиморой в низком поклоне.

Кикимора, не будь дура, поклонилась еще ниже: каукегэн был очень даже полезным питомцем и пару приколов из традиционного этикета кикиморе поведал.

Затем Кукико протянула кикиморе чашку с горячей водой для омовения, и кикимора ее приняла двумя руками, как положено.

- Будьте нашим дорогим гостем, - тихо сказала прекрасная Ёрогумо, оказавшись впереди кицунэ и поклонившись кикиморе тоже. Правда, ее глаза, похожие на переспевший боярышник, были холодны.

«Мда, - подумала кикимора, - с такой надо держать ухо востро». И тоже очень вежливо поклонилась, несмотря на то, что она забыла выплюнуть кожуру, когда начался замес с сестрицами-кицунэ. Ну не прямо сейчас же плеваться, да? Можно потом, во время чайной церемонии, например, на которую ее, похоже, ведут.

Так и оказалось.

В чайном глиняном домике было прохладно и тесно. Девицы сразу же расселись в строгом порядке, подвернули ноги под попы под каким-то немыслимым углом. Зазвучала заунывная музыка. И началось великое занудство.

Видимо, девица-красавица Ёрогумо решила задавить неотесанную кикимору манерами, показать ей ее место и ее чужеродность в этом насквозь пропитанном традициями и благовониями местечке. Но кикимора была мудрая и в такие игры не играла. Ей это было скучно и лень. А еще после вчерашнего ныла голова. Ей бы чаю травяного на меду, калач с маком, брусничной водицы, воздуха свежего с тинным ароматом родных болот, родное крылечко и считать круги на воде, а не вот это вот все.

С интересом досмотрев, как Кукико размешивает плавными движениями зеленую жижу (которая цветом была похожа на родную сердцу болотную ряску), кикимора плюнула в свою чашку надоевшей кожурой и спросила:

- А когда Мусик придет?

Ёрогумо одарила кикимору ледяной улыбкой. Красные губы сложились в тонкую линию.

- Кто? – тихо переспросила она.

- Ну, жених мой, Мусик? Как там его.. Омо-муси? Омно-нуси? Мусечка, в общем, – с удовольствием повторила кикимора, наблюдая, как перекосило красавицу Ёрогумо. У той от возмущения из ладони дернулась слабо блеснувшая полоска паутины. Но она быстро взяла себя в руки. Она все же была женщина опытная, не такая, как сестрицы Чикако и Кукико с их ярким и жарким лисьим огнем.

- Великий наш господин Омононуси Рё Микосама, великий бог священной горы Камияма, великий бог порядка этих земель, вели…

- Так где? – перебила кикимора, с шумом прихлебывая из крошечной чайной чашечки. Она могла бы делать это изысканно и красиво, но не хотела. – Он жениться на мне давеча обещал, а потом учесал куда-то.

- Боги не женятся, - спокойно сказала на это Ёрогумо.

- А это как нам без брака деток рожать? – озадачилась кикимора, выхлебывая чай маття до дна одним глотком и капая себе на язык последние капли из перевёрнутой чашки. - Мы с Мусиком после свадебки сразу и приступим. Хорошие детки будут. От папочки ум возьмут, от меня – красоту природную. Мы с Мусиком же…

- С господином Омононуси, - так же спокойно поправила Ёрогумо.

- Ну да, я так и говорю. Мы с господином Мусиком…

У Ёрогумо дернулся и покрылся белесой пленкой глаз. Чикако испуганно посмотрела на нее, а Кукико неожиданно улыбнулась, правда, едва заметно, и тут же попыталась свою улыбку скрыть.

- Расскажите о себе, госпожа…? – спросила с подозрительно нежной улыбкой прекрасная Ёрогумо.

- Я то? Я Марьяна, так меня и зови. Кикимора я, из Благовещенска. А Мусик, - с удовольствием повторила кикимора, глядя, как корежит от этого прекрасную Ёрогумо, - мне тут все показать обещал. А ты ему кто? Сестрица? То-то я гляжу, что в профиль похожи, носы у вас чтоль одинаковые, не пойму…

Второй глаз прекрасной Ёрогумо покрылся белой пленкой. Неестественно искривились красные губы – под ними будто что-то вспухло и стало расти.

- Я – его возлюбленная, - еще спокойнее и нежнее ответила Ёрогумо.

Кикимора вздохнула, подперев щеку рукой (чего ей стоил этот акробатический трюк, когда приходилось сидеть с подогнутыми ногами над маленьким столиком), с грустью и сочувствием посмотрела на прекрасную Ёрогумо.

- Так и знала, что Мусик – кобель. Теперь уж точно за него не пойду, - сказала она и потянулась к Ёрогумо, чтобы успокаивающе погладить ее по гладким черным волосам. Правда, немного не рассчитала, и чайный столик со всей церемонией оказался опрокинут.

Ёрогумо же такой характеристики о своем обожаемом Омононуси стерпеть уже не могла.

Прекрасная черноволосая женщина обернулась в огромную паучиху с красивой женской головой. Изо рта выперли вперед клыки, царапая кожу у губ. Испуганные лисицы вжались в стенки чайного домика. Видимо, Ёрогумо нечасто выходила из себя.

Но кикимора не испугалась. Еще чего! Она все ж таки нечисть, а не барышня кисейная. Кто русалью ночь пережил, тому вообще мало что страшно. А кикимора пережила их несколько сотен.

- Какая ты красавица! - искренне восхитилась кикимора, любовно оглядывая паучиху с головы до ног. – И как Мусик-кобель мог посмотреть еще на кого-то, кроме тебя? Ты роскошная женщина в обеих ипостасях. До чего ж мужики бестолковые…

Паучиха немного опешила.

- Считают, что если они боги, то можно что угодно делать, и верность не блюсти! Милая ж ты моя, - качнула головой кикимора, - как же ты терпишь-то!

В голосе ее было столько искреннего участия, что Ёрогумо смутилась. Обернулась снова в женщину, гордо подняла на кикимору красивую голову.

- Если таково счастье моего возлюбленного… - начала было Ёрогумо, но кикимора ее перебила.

- Милая, а наше-то женское счастье где, а? Что ж о нас-то никто не думает? Что это за любовь такая, когда один себя в жертву приносит, а другой эту жертву берет без благодарности? Ты вон какая красавица, умница, верная, сколько уж веков тут сиживаешь, все его ждешь-пождешь с гулянки очередной, а он ради тебя кой-чего в штанах задержать не может. И лисам твоим, думаешь, сладко приходится?