Кикимора и ее ёкай

Глава 26. Дебри теологии

А подруга любезная тем временем переминалась с ноги на ногу, розовела щечками и прощалась с мужчиной в черном хаори. Сейчас, при свете раннего утра, выглядел он вполне обычно, даже скучно. И не скажешь, что троих демюнюк вчера за одну секунду ухлопал. Худой весь, вытянутый, как спичка, волосы в хвосте дурацком, сандалии на ногах деревянные странные… Чудак. Дома, на болотах бы сказали, что его даже стрыга бы жевать не стала.

«И правда, не стала бы», - подумала кикимору, вспомнив красавицу-стрыгу. Та на такого худосочного и не взглянула бы. Может, только бы полюбопытничала, где сандалеты такие взял. Модница была потому что.

- Идите прямо, в этих землях спокойно, Они тут нет, - буркнул Дзашин. Он тоже выглядел смущенным, поэтому скомканно попрощался, поклонился, подозвал к себе жестом черного волка-оками и исчез.

Кикимора посмотрела вперед. Тонкая паутинка Ёрогумо снова заблестела при свете солнца.

- Ну что, Дружок, пойдем?

Она попыталась выкинуть этого самого Дзашина из головы, но как-то не очень выходило. И нарциссы еще эти нарисованные… Ну какой он бог войны и разрушения? Такие нежные цветы на бумаге изобразил, ну просто сил нет. С другой стороны, оружием он машет будь здоров. И глаза у него черные, а в них будто угли так и тлеют, так и переливаются скрытым багрянцем. Того и гляди, вспыхнут, сожгут.

«Ох, не увлечься бы да не обжечься», - озабоченно подумала кикимора. Курортные романы все-таки были не ее конек. Да и на курорты она как-то не выбиралась. Вот, болото есть, и хватит.

Но совсем скоро яркие впечатления, оставленные Дзашином, немного притухли. Потому что прямо на залитой солнечным светом горной тропке сидел и плакал ребенок лет двух.

Плакал безутешно, икал, сучил маленькими босыми ножками. У кикиморы сострадательно сжалось сердце.

- Не надо, госпожа Мари-онна-сама, не трогайте, - сказал Тузик, но предостережение запоздало. Кикимора уже подняла мальчугана на руки.

- Ну что ты, что ты, мой хороший, - ласково сказала она, погладив ребенка по голове. Тот поднял на нее лицо, испещренное морщинами и с редкой куцей бороденкой. Младенец с лицом старика ухмыльнулся и вцепился кикиморе в ворот дорожного кимоно.

- Госпожа Мари-онна-сама! – горестно воскликнул Шарик. – Вы поторопились и взяли на руки конаки-дидзи! С каждым вашим шагом он будет весить все больше и больше и в конце концов задавит вас! Он так людей убивает, а потом ест!

Кикимора с удивлением посмотрела в довольное морщинистое лицо.

- Правда, что ли?

Она попыталась поставить «ребеночка» на землю, но тот весьма проворно перелез повыше.

- Чего тут только не бывает… В наших краях такого многообразия нечисти нет, даже скучно и за родину обидно.

- Госпожа, давайте я помогу, - суетился не на шутку перепуганный каукегэн.

- Шаря, не переживай, - улыбнулась кикимора и удобнее перехватила ёкая под голый младенческий зад. Сделала шаг, другой и бодренько пошла вперед, совсем не ощущая тяжести.

- Не выйдет у нашего младенчика меня задавить, - сказала она, наблюдая, как с лица ёкая пропадает довольная улыбочка.

Тот дернулся было, чтобы его поставили на землю, но кикимора не позволила.

- Э, нет, дружочек, я тебя так просто не отпущу. Поедешь на ручках, как и хотел.

Мало кто знал, что та, кто донесет конаки-дидзи один ри (один ри – около 4 км) и не умрет раздавленной, получит благословение материнства. А сам конаки-дидзи исчезнет, чтобы переродиться и стать человеком. Кикимора этого не знала, но шла вперед с ёкаем на руках интуитивно: чувствовала, что нельзя отпускать с рук того, кто причиняет людям вред.

Конаки-дидзи перерождаться не планировал: ему вполне нравилось быть демоном и питаться незадачливыми сердобольными прохожими, хоть и редкими, но все еще ведущимися на его жалобный детский рев.

- Пусти, - выгибался младенец с лицом старика и принимал самые неудобные позы, чтобы его было невозможно нести. Кикимора, вырастившая троих детей, на это только хмыкала и пару раз шлепнула по голому заду.

- А ну, цыц! – грозно сказала она.

- Вот бы тебя раздавило побыстрее, противная тетка! Почему ты вообще можешь меня нести? – недовольно пыхтя и выгибаясь, спрашивал конаки-дидзи.

- По кочану, - ласково отвечала кикимора и снова перехватывала демона за пинающуюся пятку.

Шарик бежал рядышком и страховал на всякий случай, но уже не так нервно. Все-таки Мари-онна-сама была очень сильным ёкаем.

- Чтоб тебе провалиться в Йоми! Ама! Кусотарэ! – непереводимо ругался перепуганный конаки-дидзи, тщетно пытаясь вырваться.

- По жопе надаю, - предупредила кикимора, и ёкай примолк. Рука у нее была тяжелая.

- Тетенька, милая, отпусти на землю, я сам пойду, ножками, - неожиданно заканючил он.

«Тактику сменил», - хмыкнула про себя кикимора.

- Так я все-таки милая тетенька? Или противная тетка? Как ты там меня назвал? Кусотарэ? Шарик, переведи, а?

Но Тузик засмущался и переводить не стал.

- Ясно все с тобой, - вдохнула кикимора, сделала еще с десяток шагов вперед и ойкнула. Младенец с головой старика неожиданно исчез. Испарился прямо из рук, будто его и не было. В воздухе тихонько зазвенело, будто нежные снежинки разбились о стекло.

- Это как понимать? – озадаченно спросила кикимора.

- Вы пронесли его целый ри! – восхищенно сказал Шарик, кланяясь своей госпоже. – Теперь он переродится человеком!

Кикимора задумалась.

- Как все-таки у вас интересно, - наконец сказала она. – У нас нечисть людьми не становится, только притворяться может. Ну или выглядеть как человек. А переродиться – нет.

- Как у вас интересно, - сказал на это удивленный Бобик. – У нас после конца жизненного пути могут переродиться даже те, чьи души прокляты.

И кикимора с каукегэном полезли в глубокие дебри теологии.

- Хотел бы я побывать на вашей родине, госпожа Мари-онна, - сказал каукегэн, прикрывая глаза и представляя себе русалок, леших и домовых. Они представлялись почему-то в кимоно и в русской шапке-ушанке с красной звездой посередине. Откуда эта шапка-ушанка вылезла в сознании духа мора и неудач – бог весть. Может, живя в городе, цапнул краем глаза что-то в телевизоре.