Кикимора и ее ёкай. Часть вторая

Глава 1

Мертвая река текла размеренно и спокойно. Не плескала вода, не шла поверхность быстрой рябью. Покой, смерть, тишь.

Нет дыхания живых, нет пенья птиц. Только мертвые деревья черными остовами таращатся в наполненный миазмами воздух, которым нельзя дышать. Острые пики сухого рогоза у берегов стоят стройными рядами, и изредка желтый песок обваливается зыбучей пустотой вниз.

Плеск воды в этом месте был немыслим, и в то же время он – был. Узенькая лодочка рассекала воды мертвых, что по сути своей было невозможным: ничто не могло удержаться на поверхности главной реки Царства Желтых вод. Но – было. Всплескивало весло, перехваченное нежной женской рукой, и аромат живых цветов наполнял воздух. Цветами и травами была наполнена до краев маленькая лодочка, а в самой лодочке сидела чудесная девушка. Белый сарафан с красной вышивкой на стройной фигурке, прямая спина, голова высоко поднята, русые толстые косы алой лентой и одолень-травой перевиты. Девушка изредка поднимает глаза, и в глазах у нее и зелень лесов, и рыжина степей, и синь озер, и серость холодных туманов. Многое там, в этих древних глазах, запрятано.

Взмах узеньким веслом, и лодочка мчится по реке все быстрее, быстрее. И мертвая вода такая послушная, покладистая. Покорно ложится на весло, падает каплями на красивое девичье лицо, на живые благоухающие цветы, на алые ленты в косах.

Когда лодочка пристала к берегу, ее уже ожидала церемониальная процессия. Не каждый день богиня иных земель посещает Царство Желтых вод. Ради такого случая низко-низко склонили головы почтенные обитатели подземного мира. Девушка встала во весь невысокий рост, переступила через бортик лодочки, и стало видно, что вместо ног у нее гусиные лапы. Но тут же взметнулся край сарафана, скрывая языческую суть божества, и богиню русской земли провели во дворец.

Идзанами была готова. Угощений с очага своего царства выставлять не стала: боги чужую пищу есть не должны. Но в остальном подготовилась хорошо: украсила святилище, церемониальный столик для чаепития поставила, но в чайник чаю не налила. Тоже нельзя было.

Когда богиня на гусиных лапах появилась перед ней, Идзанами головы не склонила, а поклонилась до земли, коснувшись пальцами деревянной пластины на полу.

Мокошь тоже в грязь лицом не ударила: одарила Идзанами традиционным японским поклоном, ударив два раза в ладоши.

С расшаркиваниями было закончено, и две богини уселись на чайный столик, чтобы говорить.

Мокошь, гортанно, по-птичьему растягивая и комкая слова, не тянула с делом.

- Дочь моей земли, кровь моих жил не в свою землю легла, свой дух не в родных лесах оставила. Стонут леса, печалится ветер. Верни дочь моей земли, богиня-мать Идзанами.

Блеснул в отражении глиняного, покрытого драгоценной эмалью чайничка многоцветный взгляд, и в этом отражении вдруг появились на голове языческой богини оленьи рога. Лицо ее, там, на блестящей эмали, состарилось вдруг, и морщины-лучики разлетелись от чудных глаз к вискам.

«Да забирай свое сокровище, и поскорее», - чуть не выдохнула облегченно Идзанами.

- Твоя дочь томится в бездне, но бездна отторгает ее, не пускает на перерождение. Путь ее с тобой, - значительно кивнула Идзанами и взмахнула рукой в черном кимоно.

Повинуясь ее воле, расступился жутким зевом пол, и смрадной тоской потянуло из бедны. Но – только тоской. Ни лютой печали, ни безумных глаз страдающих душ… пустота. Очень, очень хорошо, что за чумной кикиморой пришли. С глаз долой – из сердца вон, как говорится. А то она уже из бездны чуть ли не курорт устроила.

Мокошь бесстрашно встала у самого края бездны, прикрыла глаза, пряча их от японской богини. Повела кистью перед собой, крикнула вдруг что-то громкое, и от ее голоса все вокруг завибрировало, дрогнуло. Подчиняясь ее крику, поднялась из бездны маленькая фигурка в светлом зеленом кимоно с золотыми узорами по краю. Светлые волосы вокруг безмятежного лица разметались, глаза закрыты… Мертва? Нет, спит. Бьется сердце, набитое колдовской травой и речным ракушечником, бьется, словно живой кровью напитано.

Мокошь вытянула руки, и фигурка кикиморы легла на эти руки, которые не испытали ни малейшей трудности, словно кикимора была вся их пуха. Откинутая назад голова мотнулась, и светлые волосы мазнули по земле. Мокошь нежно, словно ребенка, уложила спящую кикимору себе на плечо, огладила ладонью прохладную щеку.

Бездна пришла в движение. Что-то темное, огромное дернулось в болезненной судороге там, в глубине, и Идзанами поспешила закрыть разлом. Подозревала она, что там у нее дернулось, но делиться соображениями не собиралась.

- Благодарствую тебе, богиня-мать. Прими мой подарок, не побрезгуй. На рассвете седьмого дня приходи к мертвой реке, и мой дар будет тебя ожидать, - сказала Мокошь и поклонилась, не выпуская из рук кикимору. Да из рук ли? Руки Мокоши вдруг стали двумя лебедиными крыльями, скрыли кикимору, спрятали ее лицо в белоснежных перьях.

Идзанами церемонно поклонилась в ответ.

Мокошь вернулась к своей лодочке, уложила кикимору в цветы и травы, взяла в руки, которые перестали быть лебедиными крыльями, весло. Быстрая, покорная ее воле река понесла богиню иных земель прочь, туда, где ей место.

Идзанами проводила со всеми почестями гостью и облегченно выдохнула. Одной проблемой меньше, кикиморе не место на чужой земле.

А вот Дзашин без дозволения богини мертвого царства никогда из бездны не выберется. Он, в отличии от Мари-онны-Самы, ёкай и бог этого мира, и он принадлежит этой земле. Значит, тут ему и оставаться.

Впервые за много дней богиня Идзанами славно выспалась. Ей не мешал излишне мягкий футон, и тревожные мысли не мучали ее больше.

Потому что бездна без чужеродной кикиморы постепенно возвращалась в свое изначальное состояние. И все снова будет идти как шло. Из бездны путь в мир живых не откроется больше никогда. Ну, это богиня Идзанами так думала. А как оно на самом деле дальше будет – никому и неведомо. (Кроме меня)