Кикимора и ее ёкай. Часть вторая

Глава 2

Кикиморе сон снился, как ее в белоснежных лебединых крыльях прячут. Кто-то родной и любимый бедной тенью ходит вокруг, ищет ее, зовет-зовет, а дозваться не может. Кикимора к нему рвется, закричать хочет, а не может: белые крылья бьют ее по лицу, мешают. Она бежать хочет, а злая повилика за ноги цепляется, не дает. А любимый голос все дальше, дальше…

- Шиночка, мне сон нехороший приснился, - прошептала кикимора. Не открывая глаз, повернулась набок.

Голова утонула в мягкой пуховой подушке. Щекой почувствовала кикимора чуть колючий край вышивки. И запах… Запах не старой гнили, как на дне бедны, которую Дзашин и кикимора замучились выгребать. Печной запах, деревянный, травяной… Запах дома.

Сердце захолонуло.

Кикимора подскочила на месте, глаза распахнула. Огляделась дико. Пальцем потрогала теплую еще подушку.

- Мать моя Мокошь, - прошептала она, сорвалась с постели, распахнула деревянную рассохшуюся створку да так и повисла в дверях, неверящим взглядом окидывая привычный вид.

Делянка с мухоморами для настоек цветет, глаз радует. Огород посажен, сад есть. И яблочки молодильные наливные, и бузина от головной боли, и сливы от запора – все ладно и складно, все рядком растет, и урожай поспевает… Вид на болота красивый, и солнце поднимается из-за дальних деревьев, заливает розовым светом родной пейзаж.

По деревянному настилу террасы шустро юркнула маленькая золотая змейка. «Полозовы прислужники», - сразу же поняла кикимора и скривилась. Скоро явится, за ушами не запылится. Вот бы поймать змеючку и в банку ее, да на солнышко, чтобы хоть охолонуть немного, в себя прийти до того, как Полоз сам явится… да не успеет она. Полозовы слуги быстрые.

Вдруг с запястья кикиморы упало на террасу что-то извивающееся, белое, маленькое. Сверкнуло серебряной чешуей. «Хэба! Подарок от Мусика», - ошпарило кикимору мыслью. Она про змеючку японскую и забыла совсем. Свыклась с ней, как с нарядным украшением, даже почти внимания не обращала.

- Догонишь вон ту, золотую? – шепотом спросила кикимора.

Умная Хэба высунула раздвоенный язычок и быстро (намного быстрее, чем полозова прислужница) метнулась в густую болотную траву.

Кикимора же сорвала с полянки поспевший сергибус, уселась на крылечко и крепко задумалась, прикусывая белыми зубками сочную острую траву.

Подумать ей было о чем. И вспомнить последние дни там, в бездне японских богов, тоже.

***

…Когда они с Дзашином и Шариком шагнули в бездну, им там вообще не понравилось. Сознание разрослось и вместило в себя столько страданий, что кикимора чуть не захлебнулась в них. Дзашин вообще едва ли не развоплотился и не расслоился на множество сущностей, только случай спас: кикимора в последнюю секундочку одолень-травой его опутать успела, и на Тузика еще осталось. Так и привязала их к себе, и начались долгие часы, дни, а может, и годы хаоса – в бездне время шло иначе. Кикимора порой приходила в себя, удивлялась, что она еще – это она, а не корчащийся в агонии червяк, думала о том, что поганочный суп Ягушиного рецепта не такой забористый, и снова погружалась в беспамятство.

А потом вдруг в один миг как-то полегче стало.

Они медленно, как хлопья снега в безветренный денёк, опускались на самое дно бездны, где было темно и страшно, где корчились от мучений самые жуткие существа мертвого мира. И там, достигнув дна, все трое полностью пришли в себя.

Сначала кикимора раздышалась от смрада бездны. За ней, спустя довольно длительное время, каукегэн, сонно дернув лапой, приоткрыл глаза. Самым последним, спустя аж несколько дней (по подсчетам кикиморы) очнулся Дзашин. Глаза цвета спелых вишен изумленно оглядывали пространство.

Тут, на самом дне бездны, было, мягко скажем, неприятно. Но перед богом войны развернулась потрясающая картина.

Кикимора, засучив рукава кимоно, в белой косынке на голове, подвязанной кверху, сажала в черный ил бездны какие-то маленькие саженцы-росточки, а потом окучивала их лопатой. Где она тут нашла лопату и саженцы – бог весть. Белые концы косынки дергались на макушке у кикиморы, как заячьи уши.

Каукегэн носился вокруг нее и разгребал лапами черную грязь.

Вокруг них застыли уродливые, искривленные духи с вытаращенными мертвыми глазами.

Кикимора подняла голову, почесала щеку, от чего оставила на лице черное пятно, и посмотрела на Дзашина.

И тут же радостно завизжала, подскочила к нему, обняла и расцеловала прямо в впавшие щеки. Качнулось заячье ухо от косынки, пощекотало Дзашину лоб.

- Шиночка! Очнулся! Ну слава Мокоши! А я уже переживать начала! - сказала она, и ее зеленые глаза блеснули от слез. – А мы тут с Тотошенькой обживаемся понемногу. Тебя только не хватает.

- Обживаетесь, - повторил шепотом Дзашин и едва от этих слов не выпал в астрал. Обживаются они, значит. Тут, на самом дне бездны, где копошатся самые жуткие твари. Ну что за невозможный ёкай ему достался?!

И Дзашин, как-то странно выдохнув, обнял кикимору, прижал к себе. Скользнул рукой за затылок, сбил смешную косынку, погладил по светлой голове. Шелковые волосы его невозможной кикиморы нежно ластились под руку, и ее прохладный лоб остужал его грудь в почти неприлично распахнутом кимоно.

Он бы сидел так вечность, не меньше. Но тут одна из жутких черных теней в отдалении задвигалась, раскрыла кривую пасть, с ревом придвинулась ближе.

Дзашин напрягся, как тетива смертоносного лука. В мгновение ока задвинул кикимору за плечо и вынул из ножен сверкнувшую чистым блеском катану. Как она в бездне не затерялась – загадка.

Катана зазвенела от нетерпения. Ей хотелось крови, ну или что там у тварей бездны вместо нее.

Но на запястье Дзашина легла маленькая ладонь.

- Дзашиночка… Ты ножичек отпусти, пожалуйста. Это Сакура, не надо ее обижать. Она и так настрадалась тут.

- Настрадалась… - снова шепотом повторил Дзашин, с нечитаемым выражением лица разглядывая чудовище «Сакуру». У нее из пасти тянулась слюна, и глаза с десятками движущихся зрачков полыхнули чистым мраком. «Сакура» нервничала, глядя на катану: давным-давно, когда она еще была юной девушкой, ей отрубили за ведьмовство голову похожей катаной и прокляли еще напоследок. В период Эдо это было, когда самураи повсюду таскались за своими сюзеренами и творили порой всяческие непотребства.