Кикимора и ее ёкай. Часть вторая

Глава 3

В тихих благовещенских болотах ничего не утаить. Кто-то из мелкой нечисти уже пронюхал, что кикимора вернулась.

Первой к ней явилась Яга.

Ворвалась на метле своей как ураган - быстрая, яростная, шумная. Руки в боки, ругается нехорошими словами, лицо красное, как помидор, а слезы из глаз так и катятся, так и катятся! Кикимора на нее смотрит, тоже рыдает.

- Марьянка! … тебя, етить-растудыть! Ты где, такая-растакая, пропадала?! Всю душу мне вымотала, гадина болотная! Жива? Здорова?! Не раненая! Ну, не повезло тебе! Ужо иди, я тебя метлой огрею как следует!

Кикимора, хохоча во весь голос, удирала от разозленной Яги по болотным кочкам, но по заду нет-нет, да и прилетало колючими прутьями.

- А ну, стой! Сто-ой, кому говорю! Получай-получай! Заслужила! – пыхтела Яга, гоняясь за кикиморой и отводя настрадавшуюся свою душеньку.

Догнала наконец, в болото повалила и только приготовилась как следует хохочущую до слез кикимору уму-разуму поучить, как откуда ни возьмись появилась чучело невиданное, в тихих местных болотах никогда не виданное.

Мохнатое, как старая швабра, с круглой пастью, полной острых акульих зубов. И со знакомой собачьей поволокой в глазах. Каукегэн едва держался на тонких маленьких лапках, его покачивало от усталости. Увидев кикимору, каукегэн вяло вильнул хвостом и без сил свалился прямо в болото. Сомкнулась над его мохнатой башкой зеленая ряска.

- Шаря! – заорала кикимора, выбралась в мгновение ока из-под Ягушиной хворостины и бросилась спасать свою собаченьку.

Выволокла из болота, ласково огладила каукегеновую морду, убирая с нее ряску, улиток и пиявок, потащила своего японского обессилевшего ёкая в дом, заодно отдавая команды опешившей Ягушеньке.

- Отвар из болиголова погрей, Ягуша, да поскорее! И ягод лимонника туда кинь горсть хорошую. Давай даже две.

Ягуша была дамочкой конкретной. Тут же забросила хворостину в болото и бросилась в дом, отвар заваривать.

Кикимора же уложила слабенького каукегэна в свою постель, укутала в вязаный плед.

- Мари-онна-сама, госпожа… - слабеньким голосом заговорил пришедший в себя ёкай.

- Тш, молчи, Тотоша, потом все расскажешь. А сейчас на-ка вот, выпей.

Кикимора споила своей собаченьке как раз подоспевший отвар, который Ягуша послушно навела.

- Марька, это что такое вообще? – тихо спросила Ягуша, наблюдая, как ласково кикимора гладит по грязной мохнатой башке неведомое чудовище.

Кикимора на это только вздохнула.

- Сейчас, Ягуша, охолонь минутку. Я Шарю уложу, сядем за настоечкой мухоморной, и я тебе все-все расскажу. Ничего не утаю.

Яга на это только хмыкнула.

- Не утаит она… Да только попробуй! Мигом вся бородавками покроешься.

Кикимора кивнула. Угрозы своей старой боевой подруги она всегда воспринимала всерьез.

…Когда солнце встало в зенит, а утомившийся каукегэн сладко спал под действием укрепляющих снадобий, Ягуша и Марьяна уселись на крылечке за мухоморной настоечкой и начали обстоятельную беседу.

Под конец у кикиморы язык устал чесать о своих приключениях, хотя Ягуша слушала внимательно, не перебивала. Иногда только зло щурила свои черные глазки, особенно когда кикимора про Идзанами рассказывала и про семь великих богов счастья.

- Вот так все, Ягуша, и было. Шиночка теперь в подземелье у Идзанами мучается, места себе не находит. А я вот… тут.

Маленькая слеза скатилась по лицу и шлепнулась в рюмку с настойкой, которая совершенно почему-то не пьянила.

- Шаря твой как очнется, всю душу из него вытрясем. Авось знает чего. И как он тут только оказался?

- Мы клятвой связаны, а там, в Японии, клятвы верности в само мироздание зашиты и просто так не даются и не забираются. Думается мне, что Тотошеньку ко мне как за ниточку выдернуло. А с Дзашином не случилось: не давали мы еще друг другу клятв и обещаний. Просто жили и были счастливы…

Еще одна слезинка упала в рюмку.

- А ну-ка, не досаливай мне тут! Рецептуру изменишь, бахнет еще, – строго сказала Яга, прерывая упаднические настроения.

- Не буду, - всхлипнула кикимора и вытерла покрасневший нос. – Ты мне теперь расскажи, что тут у вас без меня было.

Ягуша нахмурилась.

- Да… болото – оно где хошь болото, все тут тихо-спокойно. Полоз вот только как с ума посходил. Как ты исчезла, стал сам не свой. Змейки тут мне нашептывали, что характер у него испортился, лютовать начал. И что на старом капище чуть ли не поселился.

- На каком капище? Которое ближнее, Сварогово? Или дальнее?

- Дальнее. Матери-Мокоши, - ответила Яга, и кикимора нахмурилась.

Она это старое капище хорошо знала. Сколько раз ноженьки сами ее туда несли, сколько слез у идола матери-Мокоши она пролила, сколько ночей там провела, свернувшись калачиком у черной деревянной фигурки – не счесть! У Мокоши защиту просила для любимого своего, да так и не допросилась. А вот Полозу, гаду такому, удалось до Мокоши докричаться. Не просто так кикимора тут оказалась, и не просто так ей лебединые крылья в полусне мерещились – белоснежные крылья Мокоши.

Устало скользнула на крылечко к кикиморе белая японская змейка, привычно забралась на протянутую ладонь, обвила запястье и задремала.

- Скоро Полоз явится сюда, - сказала кикимора. - Моя Хэба шустрая, но на всех Полозовых слуг ее одну не хватит. Умоталась, бедная, других змеюк по болотам гонять.

Ягуша хмыкнула. У Полоза слуг – не перечесть, все болота ими закишели.

А скоро и сам он пришел.

Раз – и появился словно бы из ниоткуда прекрасный кудрявый юноша. Белокожий, стройный, гибкий, глаза на солнце еще сильнее подсвечиваются, как расплавленное золото, и в них вертикальный черный зрачок едва виден. Широкоплечий, в простой белой рубахе навыпуск, штаны до колена подкатаны, босиком. По болоту ступает нежно, мягко, не проваливается в трясину (по мнению кикиморы, очень плохо, что не проваливается).

Руки широко развел в разные стороны, улыбается – аж светится от счастья весь.