Кикимора и ее ёкай. Часть вторая

Глава 6

А на Благовещенских болотах медленно текли один за другим тоскливые дни. Осень и тут позолотила березки, выкрасила болота в рыжину.

Кикимора всегда осень любила за красоту и за уют. И еще за дожди на болотах и за замирающие токи земли. Всё готовилось спать, и осенью ее душа успокаивалась, замирала на миг в блаженстве, чтобы ухнуть потом в зимнюю черноту с ее бесконечными ночами, в которые так трудно было верить в новую весну.

Но эта осень у нее не задалась. Сердце точила тоска, и от нее не было никакого спасения. Верная Ягуша тщетно пыталась развеять грусть подруги.

Кикимора поначалу дневала и ночевала у капища Мокоши, молила… сама не знала, о чем. Ее истосковавшаяся душа рвалась к Дзашину. Но Мокошь молчала. Изредка только навевала сны, в которых укутывала кикимору большими белыми крыльями. Но эти сны не дарили облегчения.

Каукегэн, чутко настроенный на свою хозяйку, тоже грустил. Частенько их можно было увидеть на крылечке: кикимора сидела, завернувшись в вязаный плед, а каукегэн дремал, положив лохматую башку ей на колени.

Полоз совсем с катушек слетел: неведомым каким-то образом взял и запечатал свою (ну, как он считал) кикимору в болотах, чуял, что она и уйти может. Кикимора это почуяла, когда в первый раз решила с болот пойти на дальнее капище. Только вбок отошла, а силы как в бездонный колодец ухнули. Пришлось возвращаться. Кикимора сразу поняла, кому такой чести обязана, но делать ничего не делала. Изредка, когда слуги Золотого Полоза докапывали кикимору и вились кодлами у ее порога, она показывала им всякие неприличные жесты. Если совсем допекали, то спускала на них умницу Хэбу, которая была, оказывается, жутко ядовитая - настолько, что могла кошмарить других змей как здрасьте.

Но это случалось очень редко. Кикимора осунулась, стала печальной. Огоньки в глазах притухли, и сами глаза помутнели, опухли. Даже волосы потускнели и теперь тяжело лежали на плечах, не заплетенные в косы.

- Так, надоело! – в один прекрасный день пыхнула Ягуша. – Вставай давай. Ко мне домой – шагом марш!

- Зачем? – вяло спросила кикимора.

- Пойдешь по снам погуляешь. Может, найдешь там Шиночку своего.

Кикимора недоверчиво поглядела на Ягу.

- Ты мне раньше никогда не разрешала.

- А теперь разрешаю.

«Гулять по снам» было непросто. Некротический дар Ягуши вырывал часть духа и отправлял его шариться по междумирью. Это было тяжело и для проводника, и для самого духа. Яга тратила силы, кикимора же в это время могла истощиться и заблудиться в чужих снах.

После того, как Марьяна своего мужа потеряла, она изо всех сил рвалась в сны, чтобы там хоть на миг забыться и найти его облик в миллиардах других. Но Ягуша не давала. Знала, что кикимора не вернется.

А сейчас наоборот. Если ей не дать хоть крошечный шанс любимого увидеть, зачахнет от тоски.

И правда. Кикимора аж румянцем налилась, и в глазах снова золото засияло.

- Ягуша, я твоя должница! – крикнула она и повисла на Ягушиной шее, в щеки ее как давай расцеловывать. Каукегэн тоже в стороне не остался: ощутил духовных подъем своей хозяйки. На Ягу прыгает, в подбородок ее лижет.

- Ты моя хорошая! – поцелуй и сразу же от собаченьки – лизь.

- Ты моя пригожая! – и еще один поцелуй, и еще один собачий язык на скуле.

- Марька, отстань, прокляну, - хохотнула Ягуша, отрывая от себя радостную кикимору и шлепая каукегэна по круглой башке. – Собирайся.

- Так я готова.

- Такая ему и явишься? Расхристанная вся? Опухшая? Хоть губенки подкрась, страх смотреть.

Кикимора на это только рукой махнула и в нетерпении постучала ладошкой по перилам.

- Пошли уже, а?

Яга на это только вздохнула. Ох уж ей эта любовь!

***

Ничего с первого раза не получилось.

- Сплошная бель перед глазами стоит, как будто кто-то пуха в эфир набросал, - сказала Яга, поглаживая ритуальный череп. У нее уже в третий раз не срабатывал как надо ее некротический дар. В первый раз кикимору вынесло через минуту, та даже уснуть толком не успела. Во второй раз – через три минуты. В третий раз попроще стало, но белые перья кружили перед Ягой, сбивали ее с пути.

- Давай еще разок, - уговаривала кикимора, а сама уже устала вся. Непросто между мирами ходить, между сном и явью желанное искать, дорожку между немертвых и неживых прокладывать. Ритуальные черепа трескались. Веревка, которой связывались сноходец и проводник, истлевала в пальцах.

- Последний раз на сегодня, - вздохнула Ягуша и подожгла особые травы. Закурился дымок, медленно, будто нехотя зажглись глазницы черепов, и кикимора снова ухнула в туманную хмарь.

«К Дзашину! Дорогу к нему!» - взмолилась она.

Заволокло все вокруг туманом, и в нем снова ненавистное белое крыло мелькнуло. «Мать моя Мокошь, не мешай, позволь хоть разочек увидеть!» - крикнула кикимора, но крыло снова застило ей взгляд, ударило по лицу. Мол, иди прочь.

Кикимора как очнулась, аж заплакала. Сидит на Ягушиной лавке, ладошками лицо закрыла, маленькие плечи только подрагивают.

Расстроенная Яга кикимору по голове погладила, успокоила как могла.

- Завтра еще попробуем.

Но и назавтра ничего не вышло. И послезавтра тоже.

На третий день кикимора совсем в уныние впала. Тотошка ходил вокруг нее кругами, поскуливал, тыкался круглым лбом в колени, ворчал. Для Яги ритуалы тоже даром не проходили. Ее покровительница – языческая богиня Марена – не откликалась на зов, оттого и Мокошь им могла мешать.

Духовная сила Яги истощилась, даже возле избы на курьих ногах притухли некротические огоньки.

- Марька, последний раз. Потом уйду на капище к Марене, восстанавливаться надо, а то сгину, - в конце третьего дня устало сказала Яга.

Кикимора с трудом повернула голову, едва кивнула. Ей тоже непросто было.

Снова лениво закурился травяной дымок и пыхнули глазницы ритуальных черепов.

Изо всех своих маленьких сил кикимора рванулась сквозь хмарь снов, и снова крылья проклятые. Белоснежные, лебединые – все бьют и бьют по лицу с размаху, не дают увидеть дорогу.